Книга Сказки старых переулков, страница 111 – Алексей Котейко

Спустя шесть или семь недель в порт вошёл корабль под незнакомым флагом: алым, как кровь, и серо-зелёным, как листва оливы. Он прошёл по каналам до самого дома, где и встал на якорь у пристани. С его борта усатые суровые люди в расшитых камзолах, больше похожих на восточные халаты, и в пёстрых кушаках, с саблями и пистолетами у пояса, сгрузили огромный ящик – такой большой, что он не поместился в трюм и потому занимал почти всю палубу от мачты до мачты. Этот ящик с большим трудом подняли над стеной и опустили в саду. И снова всё замерло.

Горожане сгорали от любопытства, пытаясь понять, что же всё это значило – но и у калитки в переулке, и на ступенях парадного крыльца, стояли молчаливые усатые стражи, переговаривавшиеся друг с другом на чужом для Города языке и не пропускавшие никого. Градоначальник с советниками поднялись на борт корабля, но что они там узнали, так и осталось загадкой. Кораблю же было разрешено по-прежнему стоять на якоре в канале у дома.

Прошло ещё семь дней, и ранним утром жители тупичка проснулись от протяжных печальных ударов колокола на ближайшей церкви. Ему ответил другой, третий, и вскоре над всем Городом повис мерный плачущий гул. И тут все увидели: калитка в сад впервые за долгое время была распахнута.

Люди нерешительно заглянули внутрь. На месте старого дуба посреди лужайки росло стройное оливковое дерево, которому никак нельзя было дать меньше четырёх-пяти десятков лет. На каждой ветви его висели где кольцо, где цепочка, браслет или сережка, маленькое зеркальце или ладанка – всё то, что за годы подарили влюблённые старому дубу, сохранившему их клятвы. Среди горожан было немало тех, кто когда-то приходил сюда тихой ночью, и теперь мужья с жёнами перешёптывались, указывая на узнанную вещицу: помнишь, это ведь…

А под сенью гибких молодых ветвей стояла мраморная гробница с открытой крышкой. У зеленоватой стенки в её глубине можно было разглядеть очертания гроба, и рядом – пустое место для ещё одного.

На крыльце, ведущем в сад, распахнулись двери. Под аркой появилась и принялась медленно спускаться в сад печальная процессия. Впереди шагал седовласый капитан чужеземного корабля, с лицом, пересечённым тремя шрамами, будто от удара когтистой лапы. За ним шестеро крепких усачей-моряков несли открытый гроб, в котором лежал белый, как лунь, старик садовник. И последний из слуг дома, то и дело вытирая бежавшие по щекам слёзы, шёл вслед за ними.

Процессия обогнула лужайку, чужие моряки поставили гроб на край гробницы, и седой капитан обвёл взглядом сгрудившихся вокруг горожан. Затем он обернулся к покоящемуся в гробу садовнику и заговорил, хотя и с сильным акцентом, но на местном языке, чтобы его могли понять остальные.

— Прости, названный брат, я опоздал. Шторм не пускал меня. Он бушевал так же, как в ту ночь, когда мы ворвались в крепость проклятого паши. Мне слышались его вопли в вое ветра, и я даже пообещал убить его ещё раз – за мою сестру и за тебя. Но я всё равно опоздал. Ваша олива здесь, и моя родная кровь, та, кого ты любил больше жизни, теперь всегда будет рядом с тобой. Прощай, названный брат.

Моряки в пёстрых камзолах, подпоясанных кушаками, закрыли гроб и опустили его в гробницу. Тяжёлая крышка зеленоватого мрамора скрыла оба печальных силуэта в глубине, и лишь после этого стоявший молча, опустив голову, капитан обернулся к горожанам.