Книга Возвращение Синей Бороды, страница 56 – Виктор Пелевин

Речь сначала шла об узкой, но крайне интересной проблеме: если мы допускаем существование мультиверса, существуют ли его ветви в одном и том же времени, или подобная постановка вопроса бессмысленна?

Эпштейн отвечал на этот вопрос так: это вопрос языка описания, а не физики происходящего. У каждого наблюдателя внутри конкретной ветви реальности есть свое «сейчас», собственное время и классическая история. Но если ветви не обмениваются информацией, они вообще не имеют общего времени. Говорить, что ветвь А и ветвь Б существуют «одновременно» можно лишь с точки зрения внешнего гипотетического наблюдателя, видящего все целиком. Но такого наблюдателя в принципе быть не может – он сам был бы частью еще одной ветви («гипотезу Бога, – писал диалектический материалист Эпштейн, – мы не рассматриваем»).

Получалась парадоксальная ситуация – в глобальной картине мироздания все ветви одновременны в единой волновой функции, но в бытовом смысле так сказать нельзя. Скорее это метафора. Для любого конкретного наблюдателя иные ветви реальности просто не существуют, и способа синхронизировать наши часы с другими мирами нет…

Конечно, для советского времени эти размышления были слишком радикальны. Не помог даже отказ от гипотезы Бога. Диссертацию Эпштейна завернули, несмотря на весь ее диамат, а самого его стали понемногу выдавливать в гильбертово, так сказать, пространство. В конце концов Эпштейн уехал в Израиль и получил работу по теме в институте Вейцмана (возможно, вербовщики нашли его еще в Москве). Собственной лаборатории в те годы у него, конечно, не было.

Коллеги ценили Женю (он никогда не называл себя Евгением, а после переезда в Израиль получил документы на каламбурное имя «Genie Epstein») за смелый и новаторский ум, однако у него была особенность, необычная для физика. Он увлекался мистикой, и тема сознания занимала его так же серьезно, как декогеренция или уравнения Шредингера.

Эпштейн с самого начала исходил из того, что физическое путешествие во времени трудноосуществимо или невозможно, но у информации или сознания такая возможность есть. Коллеги, понимавшие, о чем он говорит, не всегда соглашались. Они утверждали, что возможно лишь квантовое клонирование, или репликация сознания в новой ветви, которая будет всего лишь выглядеть как прошлое.

Эпштейн отвечал, что после позорных советских поклонов в сторону истмата и диамата его совершенно не интересует язык описания – а занимает лишь возможность практического прорыва. «Добейся чего-то в реальности, – говорил он, – и у тебя появится способ описания: ты всегда пристроишь свой результат в какую-нибудь парадигму. Но если у тебя только слова во рту, у тебя нет ничего вообще…»

Похоже, так же думали в ЦРУ.

Эпштейну дали грант на исследования. Спецслужбы уже тогда тайно финансировали темы, связанные с возможностью перемещаться во времени, считая, что лучше переплатить нескольким сумасшедшим, чем отстать от врагов в такой важной теме.

Эпштейн дал подписку о неразглашении, поэтому в своих заметках он не углубляется в технологические детали и ограничивается абстрактным описанием, которого недостаточно для воспроизведения опытов. Некоторые детали он меняет – но физик, пишет он, поймет, о чем речь.

Женя начал с экспериментов с древними черепками, которых в Иудее не счесть. В исходной глине часто содержалось железо, из которого при обжиге формировался магнетит. Это позволяло измерить термоостаточную намагниченность, фиксирующую магнитное поле Земли на момент обжига (гончарные обломки – стандартный материал для археомагнетизма, таких исследований было много). Своего рода окаменелости магнитной истории.