Онлайн книга «Возвращение Синей Бороды»
|
В другое время подобная востребованность осчастливила бы Голгофского (еще бы, назвали «международным интеллектуалом»: значит, его интеллект не помещается полностью ни в одном национальном гараже) – но сейчас наш автор слишком напуган нью-йоркским ужасом. Он не верит, что встреча случайна. Заплетающимся языком Голгофский объясняет собеседнику, что у него уже есть прямые контакты с ЦРУ на самом серьезном уровне, поэтому доверительные беседы с немецкими интеллектуалами для него избыточны (это как «den Teufel mit dem Beelzebub austreiben»[22]). Грубо и бестактно, Константин Параклетович. А что, если немецкий интеллектуал как раз хотел поговорить о подобном положении дел в германской культуре? Или пожаловаться на girl bosses из Брюсселя? А потом тиснуть расшифровку где-нибудь в «Шпигеле»? Вот и мучайтесь теперь упущенной возможностью тряхнуть международным интеллектом… Кроме того, налицо неудачное использование идиомы – в данном случае черт и правда изгнан с помощью Вельзевула. Но не факт, что наш автор до конца понимает эту тонкую игру смыслов и слов. Самолет благополучно садится в Бен-Гурионе. Голгофский на всякий случай пропускает немецкого интеллектуала вперед, ждет, когда тот исчезнет в толпе, и только после этого возобновляет движение. В голове его, однако, все еще раскручивается воображаемый диалог с канувшим в лето немцем. «Я тебе так скажу, Ганс, – гвоздит наш автор, – для меня нет особой разницы между Мюнхенской и Франкфуртской школами фашизма… Да, именно… Угу… Че? Да какое мне дело, майн брудерино, в какую сторону ты зачесываешь челку? Это бойфренду твоему важно, вправо или влево, а мне пох. Челочка-то та же…» Остроумие на лестнице – это чаще всего грустно. Но агрессивность на лестнице – это скорее хорошо. Меньше будет насилия в нашем кровавом мире. Возможно, Голгофского и немецкого интеллектуала спасает от взаимной трепки только остаточное действие тормозящих таблеток. Лишнее свидетельство, что Америка и сегодня остается важным фактором стабильности на континенте. Наш автор проходит пограничный контроль. Он ждет, что его встретят хмурые мордовороты из Моссада, но табличку с его именем держит в руках пожилой седобородый мужчина в летнем костюме, похожем на старую пижаму. Надо сказать, что это не Голгофский замечает встречающего. Происходит наоборот – встречающий сам догоняет нашего автора, дергает за рукав, показывает ему табличку с именем и спрашивает: — Вы? — Я. — Меня зовут Александр Исакович. С кем это вы так горячо беседуете по-немецки, юноша? — Я… Так… Был тут один интеллектуал. Голгофского никто не называл юношей лет, наверно, двадцать. — А руками зачем машете? Хук справа, хук слева… — Верно, – виновато вздыхает Голгофский. – Это лишнее. Он сам себе яйца скоро отрежет. А потом повесится. — Чего вы так думаете? — У них идеология такая. И ценности… (Не комментируя этот безответственный наброс, отметим, что из слов Голгофского видно – он уже подступается к философскому эссе «Онтология и Реальность», о котором мы расскажем позже.) — Вы что, не в себе? Сколько дней пьете? – спрашивает встречающий. Голгофский окончательно приходит в себя. — Четыре, – признается он. — Как приедем, я дам вам «Алка-Зельтцер», – говорит Александр Исакович и делает Голгофскому знак следовать за ним. – Ехать примерно полчаса. |