Книга Агент: Ошибка 1999, страница 140 – Денис Вафин

Сентябрь: модем визжал, свет мигнул, скачок напряжения, искра. Синий прямоугольник, буквы с дырами вместо Н: инициализация, субъект, загрузка, ожидание.

Начало. Тот подвал пах типографской краской и озоном. Этот — сыростью и плесенью. Разные подвалы, одна глубина. Семнадцать ступенек.

Тело. Истощение на пределе. Руки дрожали не от адреналина — от голода. Последний раз ел вчера: хлеб и сосиска из ларька, за которыми выходил в шесть утра. Деньги: один телефонный жетон в кармане. Пять двадцаток из подкладки ушли за эти одиннадцать дней: еда, ночёвки, плохой курс. Последнюю долларовую двадцатку из-под стельки он разменял на третий день: модем, хлеб, сосиска, плохой курс. Жетон остался старый, ноябрьский. Один. Не потраченный. Утром ушла последняя рублёвая мелочь. Лицо — он видел его вчера в зеркале общего туалета наверху и не узнал: скулы, впадины, глаза красные, щетина — не борода, просто давно не брился. Тело, из которого вытащили всё, что можно вытащить, и оставили каркас.

На столе модем. Не его прежний, тот остался в типографии, вместе с ротапринтом, и Фидо-узлом, и стопкой дискет, и кружкой с трещиной, в которой был растворимый кофе, и всем, что составляло Антоновскую жизнь до сентября. Этот — дешёвый, найденный на развале у Савёловского за сорок рублей, с царапиной на корпусе и без документации. В типографию возвращаться не пришлось. За эти одиннадцать дней Антон понял простую вещь: обычные промпты приходили и без модема — Агент уже сидел в нервной системе. Но полный сброс был не обычным промптом. Для его завершения нужен был физический загрузочный канал. Рабочая линия. Не типографская. Любая. Антон подключил его к телефонной линии в первый день — привычно, как подключают в тысячный раз: провод, розетка, команда с клавиатуры, ответ на чёрном экране. Через этот модем у канала появился внешний конец — тонкий, нестабильный, на грани обрыва. Зелёный диод мигал: провод жив. Красный — тёмный: данных нет. Пока.

Рядом с модемом телефонный аппарат. Дисковый, чёрный, советский. Антон нашёл его здесь, в подвале, на полке, забытый жильцами или сантехниками. Трубка тяжёлая, пластик пожелтевший. Гудок есть. Линия живая. Последняя живая линия.

Тишина в голове. Агент молчал третий час. Телеграфный режим. Последнее сообщение утром:

Ресурс критический

Два слова. С утра ни одного слова больше. Синий прямоугольник в углу зрения — тусклый, почти невидимый. Как индикатор ожидания на мониторе, который вот-вот выключится.

Телевизор бубнил у стены. Предновогодняя программа гудела голосами и музыкой. Антон слушал это как белый шум — не вникая, не различая, только как доказательство того, что мир за стенами подвала продолжает существовать. Тридцать первое декабря. Последний день девяностых. Где-то наверху — квартиры, люди, столы, мандарины, салат Оливье в тазу, дети, которые ждут подарков, взрослые, которые режут колбасу кубиками и ставят шампанское в холодильник. Нормальная жизнь. Ещё полдня — и куранты, и пробка от шампанского в потолок, и бенгальские огни, и фейерверки с балконов. А Антон — в подвале. С модемом. С последним жетоном в кармане и решением, которое он принял одиннадцать дней назад и к которому шёл всё это время.

Антон ждал. Привычка: тело научилось ждать за три месяца. Ждать промпт, ждать рассвет, ждать момент, когда можно выйти из подъезда. Тело ждало. Голова — нет. Голова была ясной. Страх ушёл, может вчера, может позавчера, в один незамеченный момент. Просто: был и перестал. Осталась ясность. Холодная, спокойная, как экран файлового менеджера после перезагрузки. Курсор мигает. Система ждёт команду. Только теперь — команду Антона. Не чужую.