Книга Агент: Ошибка 1999, страница 117 – Денис Вафин

— Ты не сказал ему про Катю, — сказал Антон. Тихо. — Почему?

Данные не релевантны заданию

Технически правда. Катя не была частью миссии Оператора. Маршрут не входил в задание. Визит к Михалычу — тоже.

Но Агент всё равно решил, что передавать дальше, а что нет. Вырезал кусок правды. В отчёт не положил. Антон узнал это сразу: с Михалычем он только что сделал то же самое.

Что это значит, он не знал. Хорошо это или плохо — тоже. Знал только, что Агент начал решать сам.

Антон не сказал ничего. Агент не добавил. Тишина — та новая, общая, которая появилась на кухонном полу и теперь жила между ними, как третий жилец в коммуналке. Молча, не мешая, но занимая место.

Михалычево «ты мне теперь должен». Серёгино молчание. Агентова недоговорённость.

Антон шёл по ноябрьской Москве. Холодно. Серо. Мимо проехал троллейбус, старый, с номером на лобовом стекле, с жёлтыми окнами, с людьми внутри, которые ехали домой. Где-то хлопнула дверь. Где-то — подъезд, кто-то вошёл, кто-то вышел. Обычная жизнь, обычного города, обычного вечера.

Антон шёл, и было холодно, и было серо, и каждый шаг был его.

В кармане — сто пятьдесят рублей. На плечах — долг без номинала. В голове — Агент, который его прикрыл. Где-то за швом, за границей, за молчанием был и сам Агент.

Первый снег.

Антон стоял у кухонного окна. Снег шёл мелкий, неуверенный, не снег ещё, а обещание снега. Хлопья таяли на мокром асфальте, не задерживаясь, не накапливаясь. Ноябрь отступал. Декабрь подступал. Между ними был один из тех дней, которые всё ещё можно было назвать осенью.

Квартира. Чертаново. Первый раз за долгое время Антон находился здесь не как гость на собственном кухонном полу, а как человек, который живёт. Две комнаты и кухня. Голые стены, обои с рисунком, который мать когда-то выбрала. На полках мамино: книги, которые она не дочитала, фотография в рамке (Антон в пять лет, в панамке, на даче у кого-то, он не помнил, у кого), пустая ваза. Всё стояло так, словно мать уехала вчера и вернётся завтра. Она уехала ещё в августе. Не вернётся до весны. Может, дольше.

Из Катиной комнаты звуки. Шорох ткани, стук выдвижного ящика, щелчок замка чемодана. Катя собиралась.

Антон стоял в кухне и кипятил чайник. Не электрический, эмалированный, на плите, газовая горелка гудела синим. Кофе кончился несколько дней назад, растворимый в жёлтой банке, последняя ложка ушла в начале недели. Остался чай — пакетики в коробке без крышки, самые дешёвые, с чайной пылью внутри. Антон бросил один в стакан, уже стоявший в подстаканнике — мамином, советском, алюминиевом, с рисунком поезда на боковине. Домашность этого жеста, подстаканник, чай, газовая плита, была чужой. Последние недели Антон жил подвалом, радиорынком, кухонным полом. Подстаканник был из другой жизни.

Агент молчал. С вечера ни слова, ни прямоугольника, ни процента. После возвращения Оператора, после отфильтрованного отчёта — тишина. Антон не спрашивал. Ему тоже было привычнее в тишине.

За окном двор. Детская площадка, пустая. Качели на цепях, неподвижные, мокрые. Песочница с лужей. Ряд гаражей, на одном граффити, нечитаемое, расплывшееся от дождей. Антон помнил этот двор летом: дети, мячик, бабушки на скамейке с семечками. Сейчас пусто. Ноябрь.

Полез в шкаф за сахаром. За банками, на дальней полке, — мамино хозяйство, нетронутое. Рука наткнулась на стеклянную банку. Томатная паста. Мамина, забытая, месяцев шесть стоит. Крышка бумажная, зажатая резинкой. Антон сдвинул банку, и запах — вырвался.