Книга Агент: Ошибка 1999, страница 103 – Денис Вафин

— Две? — Помолчал. — Три?

Счёт не работал.

Антон считал всё — ступеньки, секунды, рубли, глотки воды, шаги до холодильника. Считал с детства. Считал всегда. Счёт был его фоновым процессом, его способом держаться на поверхности. А здесь числа не собирались в ряд.

Закрыл глаза. Попробовал считать дыхания. Это проще, чем трещины: вдох — одно, выдох — два. Вдох — одно. Выдох — два. На третьем он сбился. Начал сначала. Одно. Два. Потерял. Открыл глаза.

В 1986 году, в Барнауле, у дяди Рината в сарае: карбюратор на верстаке, масло на руках, запах бензина. «Слушай мотор, — сказал Ринат. — Не лей воду».

Теперь было ясно: моторы врут. И его собственный — тоже.

Он сидел, и пол был холодный, и зубы стучали. Не от холода. Просто стучали, как расшатанное реле. Тело делало вещи само — дрожало, стучало зубами, дышало. Антон наблюдал за ним, как наблюдаешь за чужим процессом в диспетчере: работает, грузит, не понимаешь зачем.

ОШИБКА ПРИОРИТИЗАЦИИ. БИОХИМИЧЕСКИЙ ПАРАМЕТР СУБЪЕКТА □Е ПОДДАЁТСЯ МОДЕЛИРОВА□ИЮ. ЛОКАЛЬ□АЯ КАТЕГОРИЯ □Е □АЙДЕ□А. ИГ□ОРИРУЙТЕ.

Синий прямоугольник. Буквы прыгнули — заглавные, рваные, с дырами на месте большой Н. Как в первый день. Как в сентябре, когда Агент был новый и не умел писать. Антон начал считывать — Фаза первая, сброс, регрессия — и бросил. Слово не подходило. Не Фаза. Пол холодный. Больше ничего. Одна строка — и всё. Потом прямоугольник замер.

Антон читал. Медленно. Ошибка приоритизации. Биохимический параметр субъекта не поддаётся моделированию. Локальная категория не найдена. Игнорируйте.

Антон понял не сразу: Агент говорил это не ему. Сам себе. Пытался приказать себе игнорировать что-то в Антоновом теле, для чего у него не было категории. И не мог.

Виктор Гавриленко. Тридцать четыре года. Касимов. Рязанская область. Двое детей. Имя вернулось — незваное, как фантомный звук модема в тишине, как запах борща из Барнаула в неподходящий момент. Антон повторил его про себя, беззвучно, губами: Виктор Гавриленко. Чтобы не забыть. Чтобы имя осталось.

— Не игнорирую, — сказал Антон. Тихо. В темноту. Не Агенту. Или Агенту. Или обоим. Или никому.

Синий прямоугольник не ответил. Погас.

За стеной коротко звякнул чужой телефон. С Варшавки снова донеслась машина. Потом из двора: «Светка! Светка!» Потом и это стихло. Часы тикали неровно. Кран капал. Холодильник включался и выключался. Антон сидел на полу и не считал.

К двум ночи остались только холод, кафель под спиной, трещина в плитке, которую невозможно сосчитать, и тишина в голове. Впервые молчали оба — он и калькулятор.

Пахло канифолью, тёплым пластиком, сигаретным дымом и мокрым асфальтом, который люди натаскали на рынок с улицы. Радио на соседних столах спорило станциями и вместе сливалось в один ровный гул, как помехи на занятой линии. Антон сидел за чужим раскладным столом над вскрытым 486, в позднеутреннем Царицыне, среди газетных скатертей, модемов, дискет, блистерных мышей и россыпей железа.

Первая чистая работа с сентября. Не типография. Не Михалыч. Просто чужой компьютер, который надо поднять.

Отошёл разъём памяти, контактная площадка окислилась и потускнела. Антон протирал его школьным ластиком. Движение старое, рефлекторное — как когда-то протирал контакты картриджей на приставке, когда экран шёл полосами. Ластик снимал налёт. Под ногтем большого пальца чёрная крошка въелась в кожу и не отмывалась. Руки знали, что делать, и делали не спрашивая, и Антон был им за это благодарен, потому что в голове было пусто.