Книга Казанский мститель, страница 70 – Евгений Сухов

— Недели две сыну вашему придется у нас полежать. А то и все три, — провожая лесничего к выходу, продолжал пояснять немолодой хирург с седой бородкой. — И это еще при условии, что никаких осложнений не будет. И потом где-то с полгода еще швы на культе будут заживать. Так что вы шибко не торопитесь и предупредите сына, чтобы он теперь как-то поаккуратнее был, берег себя… Шутка ли, парень руку потерял в таком молодом возрасте. И крови много вытекло… — После этих слов доктор как-то виновато добавил, стараясь не смотреть Кондратию Никифоровичу в глаза: — А руку нам просто пришлось отнять, ибо выхода иного не было. Потому как пришивать оторванные или отрубленные конечности мы еще не научились. Правда, французы вроде наловчились порванные сосуды сшивать. А это первый шажок к тому, чтобы пальцы там и руки-ноги обратно к телу пришивать. Только это, верно, еще нескоро получится. А покуда вот. — Доктор протянул завернутую в тряпицу ампутированную руку Кондратию Никифоровичу.

— И куда мне ее? — спросил он, принимая сверток.

— Закопайте, — просто ответил доктор. — Прошу прощения, мне пора к больным. Прощайте.

— Прощайте, — машинально произнес Кондратий Никифорович и поехал на кордон.

Идти на легкоступах по следу было незатруднительно — обильные кровяные пятна указывали дорогу, по которой отступал раненый шатун. Лесничий произвел в зверя два выстрела и оба попали в цель. И хоть ни одна из пуль не угодила медведю в голову или под лопатку — одно из самых уязвимых его мест — сам факт того, что шатун ранен дважды, указывал на то, что зверь, потеряв много крови, наверняка уже обессилел и взять его будет значительно проще.

Кондратий Никифорович нашел шатуна недалеко от замерзшего лесного озера. Зверь сидел на берегу и тяжело дышал. Почуяв за спиной человека, он обернулся, и лесничий встретился с ним взглядом: глаза у медведя ничего не выражали: ни злобы, ни печали. В них прочитывалось полнейшее безразличие. Зверь понимал, что человек пришел для того, чтобы убить его, а значит, придется драться. Возможно, последний раз в жизни…

Лесничий вскинул ружье, но стрелять не торопился. Медведь тяжело поднялся и встал на задние лапы во весь свой немалый рост, как если бы хотел напугать врага. Человек не дрогнул, продолжал стоять. Шатун и правда был огромен. Хотя было заметно, что силы его на исходе, — в запасе у него оставалось еще пару дней, — он и сейчас мог бы ударом лапы перебить хребет лосю. А что уж тут говорить о человеке…

Какое-то время они стояли и смотрели друг другу в глаза: медведь и человек. Что они пытались углядеть один у другого? Ненависть? Ее не существовало. Может, свою смерть?

То, что человек с ружьем пришел за ним, медведь отчетливо понимал. Вот только вряд ли зверь собирался сдаваться, что отчетливо понимал и человек. Чем-то они походили друг друга.

Кондратий Никифорович знал, что звери не любят, когда им смотрят в глаза. Их охватывает волнение: они либо убегают, либо наливаются яростью и нападают. В ярости медведь может разорвать жертву на куски, шатун смертельно опасен, даже если он ранен. В нем куда больше силы, чем может казаться.

Вдруг, взревев, зверь двинулся на человека — сдаваться и тем более спасаться бегством он отнюдь не собирался. Быстро и легко, будто и не было на нем кровоточащих ран, он приближался к егерю, замершему с ружьем наизготовку. А может, сил шатуну придавало то, что это была его последняя охота.