Книга Домой приведет тебя дьявол, страница 48 – Габино Иглесиас

Закончив молитву, Соня подошла к стене и стала обходить комнату, неся платок вплотную к крестам, чуть задевая их. Закончив, она вернулась на место у кровати и через платок ухватила отделенный палец, который потом завернула в этот белый лоскут ткани. Она перекрестилась свертком, прошептала что-то, поцеловала его, задержала у своих губ на несколько секунд, а потом передала Хуанке.

— Не знаю, что на уме у Васкеса, mijo, но ты доставишь ему серьезную силу. Что бы ни было у него на уме, если ты в этом участвуешь, побереги себя. Cuídate mucho^[134]. Ты же знаешь, никаких гарантий быть не может, когда имеешь дело con El Milagrito, ¿entendido^[135]?

Хуанка несколько раз поднял и опустил руку, держащую палец в платочке.

— Con esto no vamos a tener ningún contratiempo, Sonia. Mil gracias por tu ayuda. Te prometo que tendrе́ cuidado^[136].

Соня посмотрела на него, прищурив глаза. Потом переместила свой взгляд на меня. Что-то в них блестело с невероятной яркостью в этой темной комнате. За ней парнишка испускал какие-то новые звуки – что-то среднее между стоном и спертым дыханием.

— Была рада. А теперь убирайтесь на хер из моего дома, чтобы я могла заняться mi niño hermoso^[137]. Сегодня нужно будет еще молиться с особым усердием. Мы не можем допустить еще одной инфекции. Освальдито, проводи их.

Освальдито отошел от кровати, и мы повторили наш маленький балет, пропуская толстяка вперед. Когда мы вышли из комнаты, я посмотрел на El Milagrito – это маленькое чудо – в последний раз. Теперь я мог прочесть каждый отсутствующий кусочек, каждый шершавый шрам. Как долго он уже страдает в руках этих людей? Сколько денег они заработали, нарезая его на куски! Беда с человечеством состоит в том, что оно всегда хуже, чем самое плохое, что ты можешь вообразить. Мы – самое дно, злобные существа, копающиеся в грязи, которую сами и создали, наши глаза смотрят в отравленное небо, населенное нами призраками, чтобы помогали нам уснуть ночью, чтобы позволили нам называть причины, по которым мы делаем то, что делаем. Я тут же понял, что мое безмолвное невмешательство в то, что происходило в этой маленькой темной комнате, будет преследовать меня.

Никто из нас не храбр в той степени, в какой мы про себя думаем.

Освальдито открыл входную дверь. Хуанка остановился рядом с ним и спросил:

— Ты новенький? Что случилось с твоим предшественником?

Толстяк не ответил.

— Какого черта, чувак? Тебе откусили язык?

Освальдито открыл рот. Внутри я увидел короткий розовый обрубок языка близ самого горла. Язык у него был отрезан.

— No mames… – со сдавленным смешком сказал Хуанка. – Estos huevones están todos locos^[138], – добавил он, выходя. Освальдито посмотрел на меня. Его глаза были похожи на глазные бусинки таксидермиста. Он переместил руку с «узи» и коротким стволом почесал себе яйца. Я поспешил за Хуанкой.

Я не знаю, чего я ожидал, когда мы вышли на улицу, но я никак не предполагал, что увижу мир на его прежнем месте, ярким и ничуть не изменившимся. Я не ожидал увидеть машину там же, где она стояла, как не ожидал, что и все остальное будет выглядеть как вещи, которые принадлежат миру, где детей калечат в маленьких темных комнатах.

Брайан в машине по-прежнему обнимал свое тело. Он казался более бледным, чем обычно, и капельки пота проступили на его лбу и носу. Он и не предполагал о кровавом кошмаре, который творился в доме. Я почти завидовал ему.