Книга Домой приведет тебя дьявол, страница 45 – Габино Иглесиас

Соня действовала с быстротой и ловкостью, отвечавшими юности ее глаз, а не дряхлости тела. Она подошла к изножию кровати с лоскутом в левой руке, правой свела ноги парнишки вместе и подняла их. Его ноги двигались скорее как прутики, чем как человеческие конечности, и теперь я ясно увидел, что на левой ноге у него отсутствует мизинец и следующий за ним палец. А на правой его ноге остался только большой палец.

Соня снова залезла рукой в пакет и вытащила оттуда марлю и белый пакетик с синими буквами на нем, положила его на кровать. «Куик Клот». Средство, останавливающее кровотечение.

Толстяк вернулся, делая неспешные шаги. Дышал он так, словно пробежал десять миль по техасской жаре. Он подошел к Соне и вручил ей огромную спортивную сумку с безобразным цветочным рисунком, напомнившим мне обитый пластиком диван, который мы с мамой притащили с обочины дороги в те времена, когда жили в трейлер-парке в Хьюстоне. Этот треклятый диван не пролезал в дверь, и потому моя мать поставила его у боковины трейлера. Он быстро сгнил. Я часто кидал камни в крыс, которые поселились в нем.

Соня поставила сумку с цветочным рисунком на пол и залезла внутрь, на сей раз обеими руками, и вытащила изнутри что-то длинное и красное. Когда она выпрямилась, в руках у нее был болторез.

— Что тут за херня происходит? – этот вопрос сорвался с моего языка, прежде чем я понял, что говорю. У меня в голове не было ни одного сценария, в котором сочетание болторезов и медицинских принадлежностей может означать что-то хорошее, в особенности в маленькой темной комнате в обшарпанном доме с жирным ублюдком, который держит «узи» в громадных руках.

Хуанка положил руку на мое плечо.

— Расслабься, чувак. Мы всего лишь получаем то, что нужно Дону Васкесу. Это не займет много времени. Мы через секунду уберемся отсюда.

— Но…

Хуанка сжал мое плечо. Сильно сжал. Его глаза широко раскрылись, их белки выражали безмолвное остережение.

— Cálmate^[126], – сказал он.

Он произнес это слово тремя отдельными слогами. Cál-ma-te. Это говорило о чем-то большем, чем призыв к спокойствию. Это было предупреждение, завернутое в обещание насилия.

Голос у меня в голове шептал: «Нет, черт, нет, черт, нет, черт», но я стоял как идиот, безмолвный свидетель разворачивающегося кошмара.

Соня кивнула, и Освальдито поднялся, прокряхтев еще раз, и подошел к кровати. Он ухватил парнишку за ноги, положил их себе на предплечье, прижал к своему животу, словно уложил в колыбельку. Он проделал все это, не выпуская «узи» из рук.

Соня вытащила проспиртованную салфетку и принялась протирать ею болторез, особенно усердно в конце черных режущих губок. Потом она положила болторез, протерла свои руки и стопу парнишки.

Глаза парнишки были пусты. Что-то хрустнуло у меня в груди. Он не шевелился, только его грудная клетка совершала ритмичные движения. Я позволил моим глазам снова пройтись по собранию шрамов на его теле, отметить отсутствующие части этого тела, попытался понять.

Соня ухватила третий палец на левой ноге парнишки (впрочем, палец на самом деле был первый, потому что два других отсутствовали), оттянула его. Потом взяла болторез, поднесла под ногу, затем засунула палец в металлический V-образный зев приспособления.

— Какого…

Освальдито посмотрел прямо на меня. Его глаза были темные пруды ненависти, его взгляд предупреждал: держи рот на замке. Ствол «узи» тоже смотрел на меня. И я снова проглотил слова.