Книга Дом кости и дождя, страница 96 – Габино Иглесиас

Наталия ошибочно приняла мое молчание за приглашение продолжать, будто отсутствие моих слов означало, что я готов слушать ее. И она не заставила себя ждать.

— Эта страна не предлагает ничего, mi amor ^[94], кроме боли сердечной, и с приходом очередного урагана вся дрянь, которую мы все время пытались упрятать поглубже, пузырями прорывается на поверхность и это… me encojona ^[95]. De verdad, ya no lo soporto ^[96].

Я знал, что она имеет в виду. Меня тоже одолевало это чувство. Страна пребывала в хаосе. Все, что говорила Наталия, было истинной правдой. Однако мысль об отъезде угнетала меня сильнее, чем все эти мерзости в целом. Дом оставался домом, и я не хотел уезжать. Я не мог бросить мою мать, моих друзей. Инфраструктура превратилась в хлам, уровень преступности бил все рекорды, и выбор для нас был невелик, но что-то в этом острове не отпускало меня. Не что-то… а многое. Старый Сан-Хуан. Гваника. Исла-Верде. Гора Эль-Юнкве. Те места, куда мы ездили оттянуться на лоне природы. Мои друзья. Наша музыка. Все здешнее – красивое смешение рас, давшее начало маленькому, рассерженному, мужественному народу уникальной породы. Я ненавидел все то, что ненавидела Наталия, но перевешивала моя любовь ко всему остальному.

Наш разговор привел меня в дурное настроение, к тому же день был чертовски жарким, а потому, поболтав с Наталией еще немного, я оставил ее печально смотреть на океан в пространство между зданиями, а сам отправился домой.

Я на ходу поставил на подзарядку телефон и положил его на пассажирское сиденье рядом с моим. Когда я, приехав к дому, вытащил шнур, на экране появились две новых эсэмэски. Обе от Пола. Я снова завел движок, вернул телефон в состояние зарядки, включил кондиционер и позвонил Полу. Он сразу же ответил.

— Привет, Гейб.

— Как дела, П?

— Я… в общем неважно, старина.

— Что случилось, братишка? Чем я могу помочь? – спросил я. И я действительно был готов броситься к нему на помощь. Моя злость немного растворилась во всем этом хаосе. Без электричества, без воды, когда семьи безуспешно пытались дозвониться до родни в горах. Миллион несчастий пришел мне в голову.

— Не знаю.

— Поговори со мной, старина. Что там у тебя?

— Кто-то… кто-то нарисовал какую-то хрень на моих дверях. Какой-то символ или еще что.

Я сидел в машине, а потому мне достаточно было поднять голову, чтобы своими глазами увидеть то, о чем он говорит. Но этого не требовалось, потому что рисунок на дверях крепко отпечатался у меня в мозгу. Пол был испуган, и я его понимал.

— Дай-ка я попробую догадаться, – сказал я. – Это крест с несколькими гробиками по сторонам и…

— Да! Так оно и есть. No tengo idea de qué es esa mierda ^[97]. Синтия говорит, что мой дом пометили, чтобы я знал, что им известно, где я живу, и что они за мной наблюдают. Она ушла пока жить к родителям, а мне сказала, чтобы я обзвонил всех и мы решили, как разобраться с той херней, которую ты затеял.

— С той херней, которую мы…

— Ну, ты же понимаешь – это ее слова, не мои.

— Да… Слушай, на моей двери нарисовали то же самое, – сказал я. Я решил не говорить ему о том, что такая же херня была и на входной двери дома Хавьера. Иначе у него совсем крыша поедет. Я вполне мог это себе представить.

— Так… ¿qué carajo está pasando? Что это такое? Что это за чертовщина такая? Синтия была права?