Книга Дом кости и дождя, страница 95 – Габино Иглесиас

Печаль заполнила пространство, где прежде было все остальное. Я увижу Хавьера, но никогда больше не смогу его обнять. Мы никогда больше не отправимся на несколько дней за город. Никогда больше не услышим о мечтах вслух друг друга. Мой брат мертв, и то, что я видел его призрака, не вернет его, а значит, его явление было неслучайно.

Месть.

Эта мысль в своем окончательном виде вдруг пришла мне в голову, и песни боли завыли в ее венах. Месть. Это то, чего мы все хотели, и то, что нам было нужно сделать. Призрак Хавьера требовал отмщения, и мы должны были преподнести это ему.

Ярость позволила мне распрямиться и направиться к дому. Говорят, что ярость – это яд для души, но я думаю, она питает другие наши органы. Она может быть горючим для твоей души, но еще и кокаином для твоего призрака.

К тому времени, когда я дошагал до дома и вошел внутрь, моя ярость сдулась, а мысли замедлились. Только я успел вернуть револьвер в шкаф, как услышал еще один нечеловеческий вопль из мангровой рощи. Я должен был беречь аккумулятор телефона, а потому сел в объятиях ночи, напрягая слух, пытаясь услышать и опознать все необычное, все, что было чуждым обычной какофонии ночи в мангровых зарослях. В течение нескольких минут каждое насекомое казалось монстром, каждая лягушка выквакивала тоненькое предупреждение, каждый звук был знаˊком, обещавшим смерть, которая наступит только после, того как кто-то вырежет мне глаза.

Неожиданно я почувствовал, что одного револьвера мне мало.

—

Черные дыры вместо глаз

Ничто не работает

Любовь перевешивает ненависть

Новые гробики

Возвращение

По окончании урагана ожидание становится состоянием разума, а время теряет свое значение. Я жил в ожидании чего-то, но не ждал ничего хорошего. Мне нужно было уйти куда-то, сделать что-то, сосредоточиться на чем-то другом, не на Бимбо, не на тех, кого мы попытаемся убить, а на граффити на моей двери. Мне нужно было забыть странные звуки нескольких предыдущих ночей и маленький радиоприемник вместе с человеком, который говорил так, будто предпочел бы находиться в любом другом месте, чем говорить о пропавших и мертвецах.

Это был перебор, и потому я сел в машину и поехал к Наталии.

Наталию я воспринимал как еще один остров. Твердую землю. Ее голос прогонял из моей головы видение Хавьера с черными дырами вместо глаз, и Кимбо, разлагающегося в маленькой комнате. Мы устроились на ее крохотном балконе, ели печенье «Поп-Тартс» с клубникой, смотрели на людей, которые приезжали на заправку за бензином, пытались добыть молока для детей, разведывали – нельзя ли где добыть кубики льда.

Наталия грустила. Отсутствие занятий и работы угнетало ее. А еще этим утром она узнала, что кто-то убил дядю Кейлы. А человек этот был женат, имел ребенка, который совсем недавно перенес тяжелое заболевание. Дядя Кейлы купил новый генератор, потому что его ребенку требовался электрический дыхательный аппарат, а какие-то скоты застрелили отца на его собственном заднем дворе, чтобы украсть генератор. Они вытащили розетку из сети и подтащили генератор к стене, но на этом дело и кончилось, потому что генератор оказался тяжелее, чем они думали, или они просто испугались, а потому бросили его в десяти футах от тела дяди Кейлы.

Я понимал грусть Наталии, но чувство меня одолевало одно: ярость. Об убийстве дяди Кейлы даже в новостях не сообщили. Никто не собирался нас спасать. Но я продолжал держать рот на замке, когда Наталия начала говорить, что это еще один знак, что нам нужно уезжать в Штаты.