Книга Дом кости и дождя, страница 78 – Габино Иглесиас

—

Достать воды

Колониализм бьет больно

Тела встают

Новые основания для переезда

Ложь

Жара стояла ужасная. Она прилипала к моей коже, словно пыталась меня удушить. Я чувствовал пот, который струится по моему лицу и бокам. Несмотря ни на что, под открытым небом было хорошо.

— Они понятия не имеют, когда университет вернется к работе, – сказала Наталия. – Мы можем потерять семестр или передвинуть его окончание на несколько недель. И я ничего не слышала о моих занятиях по английскому.

Дама перед Наталией повернулась и оглядела ее с ног до головы, она явно разозлилась на Наталию за то, что та говорила по-английски в такой чисто пуэрториканской ситуации: мы стояли в очереди к цистерне с водой.

Наталия была информирована лучше, чем я. Маленький приемник моей матери поймал местную новостную станцию на третий день после урагана, но там предпочитали говорить об отсутствии какой-либо реакции со стороны правительства и о том, сколько пройдет времени, прежде чем Штаты окажут нам помощь, а не о чем другом. Их устами говорила жажда независимости, и я это понимал. Если ты маленькая республика и тебя ебут большие дяди, это почти можно понять, но если тебя ебут, когда ты – колония, то тебе больнее, чем в первом случае, потому что такое положение дел напоминает тебе, что колониализм – это некое подобие положению ребенка при нерадивом родителе.

— Что еще ты слышала? – Наталия перестала говорить, а мне хотелось, чтобы она продолжала.

— У меня на балконе приемник ловит две станции, – сказала Наталия. – Там говорят, что Мария поставила рекорд, такие ураганы приходят раз в тысячу лет. Многие погибли или пропали без вести. Все городки, что в горах, стали совершенно недоступными из-за оползней. Ураган повсюду уничтожал дома. Они просто… обрушались. Передают, что бригады электриков заняты восстановлением сети круглосуточно, но этого недостаточно. Воду, есть надежда, дадут быстрее. – Наталия огляделась. Дама, которая посмотрела на нее сердитым взглядом, выкрикивала в телефон мужское имя.

— Мы возрождались прежде, возродимся и теперь, – сказал я.

— Этот ураган не похож на прежние, – сказала Наталия. – Этот ураган… нечто большее. Больницы задыхаются, они переполнены, нет электричества, нет лекарств, много раненых. Для того числа больных, которые к ним поступили, у них просто нет места. Им не хватает еды и кроватей. Дождь принес ущерба не меньше ветра, всюду затопления. Ущерб оценивается в миллиарды, Гейб. По радио говорили, что на возвращение к прежнему состоянию уйдут годы.

Я отметил, что английский Наталии значительно улучшился. Когда она не сосредотачивалась на минимизации своего акцента, то говорила хорошо, ее речь просто лилась. Но, слушая ее, я почувствовал, как что-то крошится во мне. Меня охватила печаль, боль, чувство собственной бесполезности. Ураганы воспринимались как нападение лично на тебя, потому что они уничтожали такие вещи, как электричество или твою возможность передвигаться как вокруг твоего дома, так и куда подальше от него, но еще они воспринимались как нападение на весь народ. Мария убивала людей – моих сородичей – и уничтожала мою страну. Каждая сломанная пальма, каждый разрушенный дом, каждый пропавший человек вызывали боль в той части моего сердца, что была привязана к острову, который я называл своим домом, местом, которое видело мое появление на свет, наблюдало за моим взрослением. Все, о чем говорила Наталия, беспокоило меня. Но больше всего меня беспокоила та эгоистичная мысль, которая все время возвращалась ко мне со словами Бимбо. «Никто в течение некоторого времени не будет уделять внимание ничему, кроме себя самого». Все было разрушено, но я начал ощущать себя в безопасности, а оттого мое настроение улучшилось… а от того, что я почувствовал себя лучше, я стал чувствовать себя невыносимо плохо.