Книга Флоренций и черная жемчужина, страница 92 – Йана Бориз

Не закончивший фразы Флоренций замолчал, не сумел придумать ей продолжения и спустя две или три бесконечные минуты вдругорядь попробовал извернуться:

— А что же вы с Антоном Семенычем? Повздорили разве? Оно сейчас совсем нехорошо, неуместно. Сугубые треволнения… Нужна поддержка близких, так что не судите его строго и останемся все друзьями.

На слове «друзьями» его гость вскинулся, губы его скривились.

— Это вы его подговорили, – непререкаемо отчеканил он. – Я знаю, что вы.

Флоренций опешил:

— Да с чего бы мне?

— Имеется с чего. Я знаю.

— Да вы, любезный, со всеми желаете поссориться? – Ваятель заметно и не скрывая того огорчился, плечи его поникли, взгляд отправился инспектировать замусоренные стружкой половицы. Вот каковы степные нравы – сразу к барьеру без объяснений и доказательств. Покойница Тина нечаянно назвала вещи своими именами: он и вправду дикарь. Не следует удивляться, коли земский исправник вскорости сыщет Антона. Между тем нужно его как-то утихомирить, улестить. Более того, вызнать, где же все-таки пребывал сей сердитый господин тем злополучным часом, все-таки вызнать, без этого никак… Художник видел единственный способ наладить отношения, и тот не совсем подходил, но все же… Он несмело предложил:

— А знаете, позвольте мне вас нарисовать? Больно красочен ваш облик, бьет в глаза и вообще… Я сделался бы весьма и весьма признателен за такую оказию.

— Что? – Алихан раздул ноздри. – Рисовать? Меня?.. Это же… – Он зло и даже с издевкой расхохотался.

Хозяин мастерской ждал, ничем не выражая обиды. Нынче надо все стерпеть, иначе Антошке беда. Перво-наперво выручать друга, остальное не важно…

— Оно просто на память и мне весьма и весьма пригодится для тренировки. Буду после показывать заказчикам да гордиться собой. Ваш образ не то что обычные постные в этих краях, мне стало бы полезным и приятным уроком, вам же преподнесу в подарок копию с того рисунка, и купно со мною сможете похваляться оным. – Флоренций городил чепуховые слова, даже не заботясь их сопряжением. Сам себе он напоминал тем Михайлу Афанасьича. Щеки разгорались от неловкости, язык коснел.

— А что? – неожиданно спросил Алихан. – Денег не спросите? Богат, выходит?

— Небогат совсем, но с друзей денег не беру.

— Хм, забава… Но мне не до того…

— Так давайте сговоримся на другой день. Мне и вправду в радость.

— Мягко стелете… Но я расстроен теперь и не знаю, как дальше пребывать под крышей того… их дома. А вы вот что: зарубите себе, что между мной и вами не мир, но только соглашение. Коли не вы подговорили Антона, коли другой кто, то вам наказ – вразумите его, иначе… Засим прощайте. – Он повернулся и взялся за ручку двери. Та чавкнула так же недовольно, как и впуская.

Флоренций метнулся следом проводить. Он еще что-то бормотал по дороге к коновязи, где перебирал тонкими ногами заусольский скакун Айтуар – сильный молодой жеребец, одна из самых явных удач елизаровской породы. Двор, как назло, пустовал: Акулинка уже толклась за углом вместе с назойливой Куськой, ни Зизи, ни Семушкина, чтобы занять Алихана пустой беседой или пригласить к чаю, ни даже мужиков, чтобы похвалить коня, или халат, или все равно что.

Восточный принц шагал размашисто, глядел ровнехонько на лобную звездочку коня. Его манера держать себя предполагала сзади немалую свиту, не иначе. Они рука об руку приблизились к коновязи, Листратов дежурно поцокал языком жеребцу, дескать, какой молодчина, и вдруг онемел, испуганно выратащился на седло с прикрепленной к нему сумкой. Из той, из раскрытого ее ротика, высовывался кончик змеиного хвоста, совсем чуток, не больше лепестка, другому ни за что не углядеть, но то другому, не художнику. Лепесток тускло переливался мертвой чешуей, легко и безнадежно покачивался от шевелений Айтуара. Эта змеюка уже единожды попадалась, аккурат в тот день, когда прикатила беда на Антонову голову. Высушенная шкура, сброшенная одежда ползучей твари в Нежданиных волосах. Флоренций почему-то сразу решил, что именно она, а не иная, не сестрина и не подругина, та самая и есть. И не сомневался, просто поверил собственному оку. Узор змеиный описать трудно, но взор подмечает все, даже и не определяемое словами. Меленькие расстояния, просветы, оттенки, переливы – буквально все. И глаз художника прежде не подводил.