Книга Флоренций и черная жемчужина, страница 40 – Йана Бориз

— Что? – опешил капитан-исправник.

— То! Цаца моя – ту! Что твоя гирька али похлеще аще! Евоную ни в жисть бы не прошляпить. Коли прошляпила, то бес наворожил.

— Погоди, тьфу-ты ну-ты! – Кирилл Потапыч на дух не выносил не только ведьмачества, но и бесовщины, понеже от Сатаны и его приспешников все одно нет спаса.

— Уж некуда годить! – голосила тем временем Любавка. – Прогодила уж цацу, родненькую мою ж. Ты поди, ваш благородь, напужай тама. Пущай вернут.

«Вот ведь какая, – с досадой подумал Кирилл Потапыч, – сама верит в колдовскую страсть, сама же требует ее обуздать. Все людишки таковы. С этой стороны – дремучее мракобесие, а с той – неизбывная вера в просвещенную власть и законный уклад. Как, по ее разумению, должен я приструнить ведьм и бесов? Огнем ли на них идти либо святой водицей?»

— Ты вот что, бабонька моя, перестань причитать да возьмись за ум. Не было ли там лихих людей, кто уговорами, паче того, угрозами изъял твою ценность?

— Ништо! Вот те крест! Ни единой души окрест, хоть железом каленым жги!

Тут Любавка тоже явно лукавила: если ни с кем не намечалось свидания, зачем бы ей вообще туда соваться? Шуляпин для вида записал ее глупости и забыл. Ну случайное совпадение, мало ли…

Однако уже через неделю к нему повадились: то тяжелая кузнецова дочь пошла по грибы со сватьей, почуяла томление и уединилась на пристани, дабы прийти в себя. У нее пропал оправленный в серебро волчий клык – суровый оберег. До того, как оказалось, еще по весне, бабы то ли хороводили, то ли ворожили да зашли на мосток набрать водицы для каких-то недобропорядочных сует. Трое из них вернулись без нашейных украшений: одна посеяла монетку с проколотым брюшком, вторая – простые деревянные бусики под лаком, третья – костяную рыбку на шелковом снурке. Все эти истории складывались в чепуху. Ну кому придет в голову зариться на деревянную дрянь? Притом у всех имелись нательные кресты: у двух – чистого олова и у Глафиры Сергевны, само собой, благородного металла. Между тем никто крестов не лишился. Потом, уже перед снегом, донесли, что и полоумная бабка Исаковна обронила на пристани повязанное на шею венчальное колечко, вроде золотое, хотя откуда у ней золото! И еще, и еще… Легенды сбивались в крепкие скелеты, обрастали мясом, надевали пестрые одежки. Вот уже и предводителевы дочери будто бы остались на том месте без янтарей и жемчугов, и премудрая Мария Порфирьевна вернулась без сапфировой ягодки на изумрудной ножке. Казалось, что весь уезд шествует туда стройными рядами, как на всенощную, притом делать-то там и нечего.

Кирилл Потапыч махнул рукой, к вящему своему удовольствию. Он вообще любил оставлять пустое на произвол, оно там усмирялось скорее, нежели хлопотами. Наступила зима, Монастырка оборонилась от оговоров ледяным доспехом, дамское сословье обуздало стремление к ворожбе, травам и стихосложению. Все бы ничего, да с половодьем снова повадились смуты: у мельничихи развязалась тесьма и спал с шеи медальон – ценная, памятная вещица об усопшей барыне, что взяла ее в дом девочкой-сиротой, выходила едва не саморучно. Опять же нательный крестик остался цел. Мельничиха показывала без суесловия, что тесемка именно развязалась. Будучи тряпичной, она не соскользнула под ноги, а зацепилась за подол. До того же сорок годков узелки держались нерушимы, тесьмы протирались, но не развязывались. И еще одна, истопникова баба, прибежала с потерей. У нее распался на части кожаный снурок, вроде истлел, хотя и новехонький, едва с минувшей зимы. На нем болталась безделица – крохотная, опять же кожаная котомочка с первыми волосиками дитяти. Не то чтобы истопничиха просила сыскать да вернуть, просто тыкала в доказательство обжития мостка нечистью. И еще две – болтушка Баженка и толстенькая неповоротливая Серафимка – посеяли что-то ненужное и несуразное, носимое бережно на шейках. Они не жаловались, это уже молва донесла. И в который раз Господь сберег священный символ свой.