Книга Флоренций и черная жемчужина, страница 144 – Йана Бориз

По весне слухи донесли, что Тина сдружилась с Александрой Семенной Елизаровой. Александрин – красавица не хуже, а может, и лучше, к тому же из богачей и моложе летами. Александрин – это простительно, это ладно. Однако там и Антон: притворился раненым, притащился домой и сидит, собираючи вкруг себя праздных. Оттуда и пошло нутряное гниение: Антон и Алевтина, Алевтина и Антон… Свербело, зудело, пожирало с шипением и рычанием. Он приглядывался пристальнее, и мнилось, что узрел. Оно не было предметом, или фразой, или даже услужливо поданной рукой без перчатки. Оно лишь сиянием в очах обозначалось, да склоненной ниже положенного головкой, да улыбкой робкой, мечтательною.

Он ведь не дурнем уродился, не соломой пустой набитый; он рассекретил, что да к чему. Разве трудно заметить, что Антон – он из богатеньких, хоть и никчемный, все по верхам да ради смешков. Инда и она не семи пядей, коли не разглядела. Парочка препротивная, надо сказать, а все же… И он ждал, что вот-вот объявлено будет о помолвке, но те все не торопились, тянули. А после стало ясно, что и не тянули, что меж ними все давно уже пылает, бушует, расцветает буйными кипарисами и папоротниками, мандрагорами и орхидеями. Не так чтобы совсем ясно, прочие даже и не думали догадываться, но он-то не всякие прочие, он узрел. М-да, узрел и все равно сомневался, потому что не могло такого быть. Хотя… именно так и могло, даже должно было, иначе бы она не отказалась от него самого вместе с его мечтами и его бескорыстной любовию. Отвергнутым он сделался единственно ввиду иного, более завидного жениха. Она ведь корыстолюбица, жабица гадкая, только ликом прельстительна, более ничего в ней стоящего, ценного, одна мякина. И даже отвратительна стала ему тем… М-да, отвратительна и все равно притягательна…

Те двое встречались тайком, а он знал. Не то чтобы соглядатайствовал так уж пристально, больше сердце свое изнывающее слушал. И все-таки следил, да, позорно следил, апостольником белейшим прикрываясь. И выследил. Прямо-таки выследил, как лазутчик какой или сказочный удалец. Но сам себе не удивлялся, знал ведь про себя, что не дурнем уродился, не пустой соломой набитый.

И вот она – самая четвертая беда. Так вышло, что коляска, запряженная замечательными елизаровскими скакунами, остановилась аккурат неподалеку от его убежища, куда он прятался, притворялся, что не следил, когда сам следил. М-да, неподалеку остановились. Отчего? Кто надоумил ли, подсказал ли? Не иначе как Провидение… Не остановись, так и не случилось бы той самой страшной беды. А так – остановились, и теперь уж апостольник его испачкан, отмывать же – много трудов и долгонько, непостижимо долгонько замаливать, если вообще можно такое замолить. И даже подслушать обрывки беседы удалось ему, так близко подобрался: зверем чутким крался, червем земляным полз. Слова ужалили хуже ядовитой змеюки: Алевтина упрашивала Антона жениться на ней! Упрашивала! С ее-то небесной лепостью, с ее-то живым и гибким умом, с ее-то грацией, воспитанием, хорошей фамилией. И все равно упрашивала, а тот вроде и не желал. Как так? Разве можно не желать сочетаться священными узами с той, кому принадлежит сердце?.. Или не принадлежит? Или все это ложь? Самому бы ему от таких ее слов сделалось лучисто и хмельно, и запеть бы он посмел, хоть к музыке без склонностей. Если бы она к нему, он бы… Ах!..