Книга Флоренций и черная жемчужина, страница 146 – Йана Бориз

Он узрел причину: душа неприкаянная не желала оставаться в одиночестве. И еще – лгал он себе, не оставила его Тина, даже и покойная. Ее нет, а любовь все жива вроде сама по себе, а не с ним заодно. Тогда получалось, что зря он казнил супостатицу, гадину? Неужели жесточайшей расправой и себя самого покарал? Или это не он сам, а Господь покарал по наущению святого Спиридона?

Так или иначе, но сдаваться он не намеревался. Нет, ему еще впереди стеклянную мануфактуру обустраивать, учить человеков правильной и полезной жизни во обретении счастья. Раз так, нужна новая любовь, новый столб и колонна. Если первый раз выбирал не он, выбирало глупое сердце, то днесь будет судить единственно рассудок, трезво. Тот укажет не на абы кого, не на кукольницу, что гнаться умеет только за побрякушками и пустой, поддельной блескучестью. На этот уж раз он не ошибется, протянет руку к бриллианту, к той, что достойна апостольника белейшего.

* * *

Летом в путь следовало пускаться до рассвета, чтобы зной не иссушил, не вымотал путников и лошадей, поэтому Флоренций досыпал уже в открытом тарантасе, жалея, что не велел прикрепить откидной верх. Хотя еще неизвестно, что лучше: пекло или духота. Щедро наваленное сено едва смягчало кочки, поэтому путнику казалось, что им играют, как погремушкой, и скоро вся конструкция развалится, колеса покатятся по жнивью, а деревяшки ссыплются в овраг вместе с его несчастными костями. Кучеру же Ерофею дорога казалась обыкновенной, только петь спозаранку не хотелось.

Путь пролегал вдоль Монастырки, иногда уходя в тенистые лесные кущи, но чаще над обрывом, где росли тучные травы, аккуратно сметываемые косцами в сторожевые стога.

Художник направлялся в далекий Брянск, хоть ему это и запрещалось наказанием о домашнем аресте. Кирилл Потапыч точно разгневается, но деваться об эту пору некуда. С собой был прихвачен непременный ранец с блокнотом и дорожным пеналом, там же смена белья, а рядом еще сложенное аккуратнейшим образом в узел хорошее платье и корзинка с провизией. Зизи не благословила в дорогу, даже побранила, но он ослушался. Михайла Афанасьич вызвался поехать вместо Листратова, но куда ему! С тем и тронулись вдвоем с Ерофеем, потому что больше рассчитывать не на что и не на кого.

Задолго до полудня кучер остановил экипаж в придорожной харчевне – не столько чтобы отобедать, сколько дать отдых коням. За глинобитными стенами сохранилась прохлада, даже сырость – наверное, погреб вырыли могучий, вот из него и тянуло не пропекаемой в самый лютый зной влагой.

Насытившись, они убрались пешие подальше от харчевни под чей-то одинокий стог, там подремали часов до четырех или пяти, вернулись к коням, набрали во флягу ледяной колодезной воды и отправились дальше. В летнюю пору лучше двигаться по холодку. Трубежской уезд уже давно остался позади, но берега не сменялись полями или чащами. Хорошо на родине: в любую сторону текут реки без числа, иногда они чередуются с озерами, иногда с болотами, но везде присутствуют живительные источники и чародейские прибрежные пейзажи. Оттого дорога не утомляет, как если бы тянулась через голую степь.

Лошади тоже примерно отдохнули на привале, а подступившая к вечеру свежесть придала им прыти. Вот уже золотистый закат плотоядно облизал верхушки сосен, назойливо пробрался между ветвей и сдернул с них предвечернюю туманную вуаль. Стыдливо заалели маковки елей и вскоре, не выдержав разоблачения, погасли, погрузились в сумрак. Справа желтел соломенной крышей постоялый двор.