Книга Браслет княгини Гагариной, страница 73 – Ольга Баскова

— Что с тобой? — удивился Беляев. — Ты такой бледный. Переживаешь за реабилитацию?

Ювелир вздохнул:

— Да, переживаю.

— Не переживай, все будет хорошо, — заверил его приятель и поднялся. — Ладно, пойду в контору. Можешь брать отпуск на месяц, но потом сразу приступишь к работе. Все предложения я буду высылать тебе.

— Спасибо, друг, — Виталий с чувством пожал ему руку, изображая радость, но на душе у него скребли кошки.

Прошения Марии не остались без ответа. Иосифу наконец разрешили написать жене и матери, но без указания местопребывания. Мари Волконская заверила ее, что в Сибири Иосифа нет, и все равно молодая женщина чувствовала облегчение. Ей разрешили передать мужу некоторые вещи, и она уверилась, что ее любимый супруг жив. Маша снова закидала прошениями императора и Бенкендорфа, но все было безрезультатно. Отец, вопреки своим заверениям, стал наезжать в Яновку, надеясь сломить упорство непокорной дочери.

— Повторяю: ты считаешься свободной женщиной, — уверял он ее, размахивая руками. — Послушай меня, возвращайся домой, подумай о матери. Ей недолго осталось.

Маша всхлипывала в ответ, не сдавалась. Не сдавалась и Катенька, добровольно заточившая себя в Коншинке. Так пролетело еще два года, и Мария снова написала письмо в Третье отделение. Она сетовала, что осталась вдовой при живом муже, что у нее есть ребенок, который никогда не видел отца, и что ей приходится жить приживалкой в чужом доме. Стоит ли говорить, что ответа не последовало. Тогда бедная женщина решилась ехать в Москву, надеясь поднять связи, и засобиралась в дорогу. Магдалина Осиповна, глядя на ее приготовления, смахивала слезинки, прятавшиеся в глубине морщин. Со времени ареста сыновей она очень постарела и похудела.

— Машенька, Левушку‐то оставь, не бери в дорогу, — сказала старушка. — Он уже три дня кашляет. Негоже ему по холоду.

Мария немного подумала и согласилась:

— Да, так будет лучше.

— А у кого остановишься, душа моя? — Магдалина Осиповна поправила застиранный чепец с оборками.

— У Демидовых. — Маша торопливо покидала в дорожный саквояж несколько платьев. Карета уже ждала ее у крыльца. Молодая женщина надела шубу, завязала под подбородком ленты черной шляпы и протянула руки к свекрови.

— Берегите себя, маменька. С вами что случится — что со мной‐то будет?

— Да сберегу я себя, — заверила ее старушка. — Ради вас сберегу. Лучше меня за Левушкой никто не присмотрит.

— Ну, присядем на дорожку. — Мария опустилась на кровать — и тут же вскочила. — Господи, а браслет! Браслет‐то забыла. — Она бросила в сумку футляр, и свекровь удивленно раскрыла глаза:

— А его зачем?

— Ну как вы не понимаете, — лицо Марии просветлело, — это же мой талисман. Он принесет мне счастье, я уверена.

— Ну, коли так… — не стала спорить Магдалина Осиповна, обняла и перекрестила ее: — Ступай с Богом.

Молодая женщина выбежала из дома и, не оглядываясь, села в карету. Лакей тотчас же укутал ее ноги медвежьей шкурой: на улице стоял февральский мороз. Кучер тронул поводья, и Мария понеслась в неизвестность. Она знала, что Андрей Михайлович тоже отправился в Москву, намереваясь отговорить дочь от безумной затеи, и это ее не радовало. Мысли о матери, оставшейся в Крыму, в их огромном и некогда счастливом доме, тоже не доставляли удовольствия. Бороздин писал, что Софья Львовна постепенно угасала и лишь иногда оживлялась, когда слуга приносил ей скрипку. Все это, конечно, было очень печально, и Маша подумывала о том, чтобы навестить мать. Нет, никакая сила не заставит ее отказаться от ее Иосифа. Она просто поддержит больного человека — и вернется в Яновку. Думая об этом, она не чувствовала холода, проникавшего в карету, не обращала внимания на еду и ночлег на постоялых дворах. А потом мысли снова вернулись к супругу, и молодая женщина сжала браслет в кармане шубы. Да, он должен принести ей счастье, ведь его подарил он — самый главный мужчина в ее жизни! Но если нужно, она расстанется с этой драгоценностью… Да, если нужно будет дать деньги, чтобы спасти любимого. Денег у нее нет, свекровь дала на дорогу совсем немного. И тогда… Мария застонала. Как же больно об этом думать!