Книга Голубой ключик, страница 80 – Лариса Шубникова

— А что такого? — она похлопала ресницами. — Кроме вас тут некому меня целовать, но ведь любопытно же. Подумаешь поцеловала разок. Не убудет от вас.

— Не разок, — он свел брови к переносице. — И не я первый сунулся к вам за поцелуем.

— О, мон дьё, — она закатила глаза. — Все припомнили? Теперь еще и упрекать станете? Ну так давайте, самое время!

Бартенев разозлился, удивляясь, что все еще способен на это. Он оглядел поляну, колодец и деревья, пробежался взглядом по стремительно темнеющему небу и увидал первые звезды, какие засияли ярко и переливчато.

— Софья Андревна, — вздохнул, — только вы можете превратить день казни в потеху. Когда мы отсюда выберемся, я сразу же поеду к Глинским просить вас в жены. Если мне откажут, я подкуплю их. Отдам все, что у меня есть за одну только возможность жить так, как сейчас. Чувствовать, ощущать жизнь даже тогда, когда она вот-вот оборвется. Вы изумительны.

— Вот зачем? — Софья надула губы, все еще румяные после его поцелуя. — Зачем вы так говорите? Молчали ли бы, как раньше, оставались бы Щелыковским лешим.

— Я уже никогда не буду прежним, синичка, — он улыбнулся. — И все по твоей вине.

— Опять упрекает, — она вздохнула и улыбнулась ему в ответ. — Правды ради, никто кроме вас не смог бы так разозлить меня в день смерти.

— Софья Андревна, — Бартенев опять качнулся к ней, — давайте я попробую вас обрадовать? Вдруг получится?

Он поймал хрупкую девушку в объятия и целовал жадно и сладко, чувствуя и свое счастье и ее: Софья крепко держалась за ворот его шубы и тянула к себе, словно боялась отпустить.

Бартенев потерялся, отпустил тревогу, крепко прижимая к себе маленькую стихию, которая дарила большую радость. Он не заметил, что сумерки уступили место вечеру, потухли и оставили после себя прозрачную морозную темноту, которую нарушал лишь отблеск яркого костра. Искры от поленьев взвивались, стремились ввысь, подгоняемые белым дымком.

— Алёша, что это? — Софья вздрогнула. — Ты слышишь?

— Слышу, синичка, — он прижал девушку к своему боку, понимая, что Стужа не просто близко, а почти здесь.

Легкий перезвон веток, покрывшихся коркой льда, блеск сугробов, заледеневших и блестящих теперь в свете костра. Над Голубым ключиком засиял нестерпимый свет, а по лесу прошелестел тихий и жуткий нечеловеческих стон.

Бартенев понял, что последняя надежда — чудесный галантус — которую подарила ему Софья, уже не сбудется: пришло время жертвы. Он шагнул ближе к костру, спрятав за спиной Софью, которая отчаянно пыталась выглядеть спокойной.

— Это конец, Алёша? — спросила она тихо.

— Нет, синичка, это начало, — он сжал кулаки, собирая всю волшбу, которую накопил в доме Кутузовых, и приготовился к бою.

— Алексей Петрович! — Громкий окрик заставил Бартенева вздрогнуть. — Письмо!

Из кустов с треском вывалился Герасим: в распахнутом тулупе, с окровавленной бровью и широкой улыбкой на лице.

— Герася! — Софья бросилась к приятелю.

Бартенев опередил барышню, выхватил из рук мужика смятое, разорванное письмо и принялся читать. Тишина, которая повисла вокруг него, отчетливо звучала нетерпением и той самой надеждой, какая была великим даром Софьи Петти.

Через минуту, Алексей свернул отцовское послание, спрятал его за пазуху и сказал уверенно:

— Теперь мы посмотрим кто кого.