Книга Голубой ключик, страница 82 – Лариса Шубникова

— Торговаться со мной? — Карачун не разозлился, видно, знал, что сила за ним. — Сюда иди.

Посох его указал на Софью, которая послушно двинулась к Морозу.

— Тебя не забудут, если я помогу, — слова давались Бартеневу невероятным трудом.

— Ты?

— Я. Хочешь истаять навсегда? Твоя воля, плакать по тебе не будут, — Алексей нашел в себе силы протянуть руку и схватить Софью за плечо. — А хочешь остаться на земле, выслушай меня.

Карачун склонил косматую голову к Софье, потянул носом, будто принюхиваясь. Потом долго смотрел на нее, но все ж ответил:

— Говори, человече. Если не по нраву придутся мне твои слова, встретишь лютую смерть.

Софья стояла неподвижно, глядя на прозрачную Елену, какая застыла посреди Голубого ключика, и боялась думать, что видит собственную участь: мучиться вечно между жизнью и смертью, укутавшись ледяным безмолвием. Один лишь озноб, какой бежал по ее спине, напоминал барышне, что она все еще жива: уже не чувствовала ни рук, ни ног, дышала тяжко и натужно.

Собравшись с силами, Софья подняла ворот шубы, укрыла мехом личико, а руки спрятала в рукава, чтоб согреться хоть на миг. После снова замерла, и смотрела на страдалицу Елену, а та заметила, обернулась и послала в ответ тяжкий взор, в каком плескались щемящая тоска, горе и безнадежность.

Софья вздрогнула, отвернулась и пропала в мыслях. Искала в себе смирение, думала, что сможет принять свою судьбу, да не выходило, не складывалось. Надежда поселилась в барышне и заставила сердце биться сильнее: меж ней и смертью стоял сейчас Бартенев.

— Зло помнят долго, но добро — дольше, — уверенно и твердо говорил Алексей, глядя в сизые глаза Карачуна. — Перед смертью человек не вспоминает горя, лишь счастливые и светлые дни. О матушке думает, об отце, родне и тех, кого любил.

— Щеня неразумный меня поучает? — Мороз шагнул к Бартеневу. — О смерти я поболе твоего знаю. Что сказать хочешь?

Карачун нахмурился, страшный посох в его руке дрогнул и засиял переливчато. По поляне прогулялся ледяной ветер, переломил, словно прутик, толстый ствол березы и стряхнул наземь ветви елей, обрушив их на сугробы, что в свете луны отсвечивали синевой. Воздух зазвенел колокольцево, стал тугим от холода. От этого у Софьи едва не подогнулись колени, дыхание замерло, будто в горле застрял ледяной комок. В ужасе смотрела она на Бартенева, какой застыл и перестал дышать, не стерпела, сделала шаг, давшийся огромным трудом:

— Дедушка, не морозь, — попросила тихонько и положила ладошку на плечо Алексея. — Палач он, не губи его.

— Дедушка? — Карачун пронзил взглядом маленькую барышню. — Ты во внучки ко мне пришла? Как там тебя дядька кличет? Синичка? Щебетливая, должно быть.

— Могу и внучкой, только щебетать перестану, — вздохнула Софья, подивившись, что смогла и сказать, и продышаться.

— Что ж так? — Карачун выгнул кустистую бровь.

— Прозрачная сделаюсь и невеселая, — Софья указала на Елену. — Таких синичек не бывает.

— Видал? — Карачун обернулся к Бартеневу. — За тебя просит, дурёха. Ей бы о себе думать, а она о тебе тревожится. Забрать что ль ее? Может, веселее мне станет?

— Софья, не смей, — Алексей отмер, и чуть толкнул ее локтем.

— Куда ей идти-то? Моя она, — Карачун ощерился жуткой улыбкой. — Ты ж торговаться надумал, так говори.