Книга Голубой ключик, страница 77 – Лариса Шубникова

— Хорошо, — закивала. — Пойду в часовню, молиться стану.

— Молись, — согрел взглядом. — И помни, что я рядом.

— Ты всегда рядом, — взялась за его воротник, потянула к себе и коснулась его губ своими. Бартенев отозвался мгновенно, будто того и ждал: подарил жарким поцелуем, какой оставил по себе и хмельную сладость, и полынную горечь.

— Алёша, отпусти, — выдохнула Софья. — Совсем я стыд потеряла...

— Мне жаль, — ответил Бартенев, прислонившись лбом к ее лбу.

— Жаль? — она все еще тяжело дышала после горячего поцелуя.

— Жаль, что не встретил тебя раньше. А встретив, не понял сразу, что ты та самая, — он крепко обнял и уткнулся носом в ее шею. — И вот еще, если увижу, что Андрей Глинский так смотрит на тебя, убью его. Уж не взыщи.

Софья моргнула раз, другой и...не удержалась от смешка:

— Это вы так ревнуете, сударь?

— Это я еще даже не начал, — сказал сердито. — Софья, предупреждаю, я сожгу его ко всем чертям. Одного заклятья «Пламя» достанет.

— О, мон дьё, — она смеялась и счастливо. — Думала, вы Щелыковский леший, а оказалось — Костромской ревнивец.

Бартенев вышел из часовни, сделал два шага к усадьбе и остановился, глядя на кровавый закат, какой виднелся меж елей, густо осыпанных инеем. Мороз звенел, трещал и сковывал воздух. Дышать стало так тяжко, что проще было лечь и замерзнуть насмерть.

— Господи, спаси и сохрани, — прошептал тихо Бартенев, обернувшись на часовню. — На тебя одна надежда, ничего иного не осталось. Если ж ты уготовил нам такую участь, то прошу об одном: ее не мучай. Подари смерть быструю, пусть заснет и ничего не почувствует.

Высказав страшное, Бартенев перекрестился, поклонился кресту и зашагал к усадьбе. Дойдя до ворот, увидал возок, а в нем Герасима, какой сидел нахохлившись, укрывши голову высоким воротником тулупа.

— Ну? — спросил Алексей сурово.

— Нет никого, — ответил мужик злобно. — С самого утра стоял у полога, ни одна харя не проехала. Плохи наши дела, Алексей Петрович.

— Кто там остался теперь? — Бартенев оглядывался на крыльцо дома Кутузовых, где встали в рядок домочадцы и творили последнюю перед обрядом волшбу: укрывали усадьбу, взывая к «Очагу», какой один лишь и мог сберечь от надвигающейся ледяной Стужи.

— Родька стоит у полога. Если что, прискачет, — мужик сплюнул. — Вера Семённа ночь не спала, все караулила письмо ваше окаянное. Да есть ли оно? А ну как сожгли? Сколь лет-то прошло?

— Не ной, — Бартенев сжал зубы. — И не смей ходить к Ключику.

— Не ходить?! — вызверился Герасим. — Барышню одну бросить?!

— Я с ней, — Бартенев сунул шапку, какую держал в руке, за пояс. — Стереги письмо до темени. Сразу после сумерек прячся с Верой в хозяйском доме. Кутузовы не выгонят, это их долг — укрывать в ночь Стужи всех, кто попросит. И не высовывайтесь, пока мы не вернемся.

— Вернетесь ли? — вздохнул Герасим и утер нос варежкой. — Алексей Петрович, сбереги ее, слышь? Сбереги! Век псом твоим буду, служить стану, только ее...

— Не ной, — повторил Бартенев и замер, увидев, как из флигеля выходит Софья.

Девушка шла прямо, глядя под ноги, но этим своим напускным спокойствием Алексея не обманула: видел он, как трепещут испуганно ее ресницы, густо покрытые инеем, как дрожат белоснежные пальцы, стягивая ворот беличьей долгополой шубки.