Книга Терновый венец для риага, страница 68 – Юлия Арниева

Взгляд его больше не был взглядом гостя. Скользил по восточной стене, по свежим подпоркам, задерживался на амбаре и на открытом пространстве за воротами — так смотрит волк на овчарню, выискивая, где прогнила слега в загородке.

Заметив, что я наблюдаю, Торгил снова нацепил широкую ухмылку и вскинул руку:

— Бывай, хозяйка! Славный у тебя эль. Даст бог, свидимся, когда сойдёт снег!

Колонна тронулась, исчезая в серых клочьях тумана. Сорша ехала рядом с ним, прямо держась в седле, и ни разу не оглянулась. Именно это молчаливое спокойствие пугало больше любого проклятия.

Коннол встал рядом. Мы молчали, пока не стих последний цокот копыт о подмёрзшую землю.

— Ты видел, как он смотрел на стены, — произнесла я.

— Видел, — ответил Коннол буднично, как говорят о приближении бури. — Она ему нашептала. Про то, что в гарнизоне половина — вчерашние пастухи. Про то, что западный угол башни всё ещё держится на честном слове.

— Въехал другом, а уехал с картой наших слабостей за пазухой.

— Да. — Коннол переступил с ноги на ногу, глядя вслед пустой дороге. — Но Торгил жаден, а жадные люди не любят честной сечи. Они любят добычу, которая сама падает в руки. Полезет, только если решит, что мы дали слабину.

— Значит, не дадим.

— Нам нужно облицевать ров камнем, — он кивнул в сторону укреплений, вырытых ещё в жатву. — Земля раскиснет весной, стенки обвалятся, и конница проскочит с ходу. И частокол вдоль внешней ограды нужно удвоить.

— До больших снегов не успеем.

— Значит, будем работать в мороз.

Мы вернулись в башню, и день поглотил нас привычной рутиной. Женщины вычищали дом после гостей с таким рвением, точно избавлялись от занозы. Уна скребла котлы с остервенением, которое явно предназначалось не им. Мойра жгла полынь в гостевых покоях, вытравливая едким дымом чужой дух, и горечь растекалась по коридору до самой лестницы.

Я считала запасы. Гость ел за двоих, пил за троих, и зерно, которое я берегла на конец зимы, убыло слишком быстро. К вечеру ветер переменился, потянув с запада колючим холодом, от которого зазвенел лёд в лужах.

Коннол пришёл, когда на небе уже проступили холодные звёзды. Постучал трижды негромко, но так, что я услышала сквозь треск дров в камине. Отодвинув засов, я впустила его вместе с запахом мокрой кожи и мороза.

Мы расстелили карту на столе, придавив углы медными кубками, и заговорили о деле: сколько камня можно добыть в старой каменоломне до первых снегов, хватит ли сена лошадям до весны, кого поставить старшим на ночном дозоре у строящегося частокола. Голоса звучали ровно, привычно, и всё было как всегда: карта, кружки, тихий треск дров, только воздух в комнате незаметно загустел, и паузы между словами стали чуть длиннее, чем требовало дело. Я чувствовала его взгляд на своих руках всякий раз, когда указывала на чертёж, и сама невольно следила за тем, как блики огня играют на его скулах.

Дела кончились. Карта свёрнута, кружки пусты, а мы всё сидели, и никто не поднимался.

— Знаешь, — проговорил он наконец, глядя в огонь, — за год службы на чужбине я ночевал в добрых замках и в грязных канавах, пил с королями и с наёмниками, которым имя забывал к утру. Но вот так сидеть вечером, не держа ухо востро, не прикидывая, кто из сидящих рядом возьмёт завтра чужие деньги, так я не сидел нигде.