Книга Терновый венец для риага, страница 52 – Юлия Арниева

Но запасы мяса таяли, и к исходу пятого дня совместной жизни, когда похлёбка в котле стала жидкой, а в мисках плавали лишь жалкие ошмётки солонины, Коннол за вечерним разговором над картой, ставшим уже привычным, предложил загонную охоту.

— Олени спускаются с холмов к реке на водопой, — сказал он, водя пальцем по карте, по тонкой линии, которую его мать обозначила как «Дубовый распадок». — Я видел следы. Стадо голов в двадцать, может больше. Если выйти затемно и зайти с подветренной стороны, можно загнать их к оврагу, где берег обрывается, и взять трёх-четырёх.

— Загонная охота — это много людей, — заметила я, подливая себе отвара из глиняного чайника, который Уна каждый вечер оставляла на столе.

— Человек пятнадцать, — кивнул он. — И вот что важно: загонщики и стрелки должны работать слаженно, а для этого нужны и мои люди, которые умеют ходить цепью и не шуметь, и твои, которые знают лес, тропы и повадки здешнего зверя.

Я посмотрела на него поверх кружки, понимая то, чего он не произнёс вслух: это будет первое дело, где наши люди работают бок о бок, в лесу, далеко от башни, и от того, как они справятся, зависит не только мясо на зиму, но и то, срастётся ли из двух обломков одно целое или трещина пойдёт глубже.

— Я еду с вами, — сказала я.

Коннол поднял на меня глаза, и я ждала возражений, ждала, что он скажет что-нибудь про опасность, или хотя бы нахмурится, но он только кивнул, и произнёс:

— Выезжаем до рассвета.

Утро выдалось промозглым, с низким небом, похожим на грязное бельё, развешанное от горизонта до горизонта. Снег, выпавший на прошлой неделе, почти стаял, оставив после себя раскисшую бурую землю, покрытую лужами и жухлой травой, по которой лошади скользили и оступались, нервно прядая ушами. Воздух был сырым, тяжёлым, пропитанным запахом мокрой земли, прелых листьев и близкой зимы, которая никак не могла решиться — то наступала, засыпая мир снегом, то отступала, превращая его в непролазное месиво грязи и слякоти.

Нас выехало четырнадцать человек: семеро Коннола и семеро моих, считая меня. Я настояла на равном числе, и Коннол не стал спорить, только чуть дольше задержал на мне взгляд, и в глазах его мелькнуло что-то похожее на одобрение, смешанное с весельем, будто он заключил про себя пари и пока выигрывал.

Ехали молча, гуськом, по узкой лесной тропе, раскисшей от дождей и изрытой кабаньими копытами. Впереди — двое следопытов из местных, Дональд и молодой Иан, оба знавшие эти леса с детства; за ними — Коннол; за Коннолом — я; дальше остальные вразнобой, и замыкал колонну Финтан..

Лес обступил нас стеной, голый, чёрный, со стволами, мокрыми от тумана, и ветками, с которых то и дело срывались тяжёлые капли, попадая за шиворот с каким-то злорадным постоянством. Пахло сыростью, грибами и тем особенным запахом осеннего леса, который напоминает одновременно о жизни и о смерти, о том, что всё гниёт и всё прорастает заново. Тропа то ныряла в овраги, на дне которых хлюпала ржавая вода, то карабкалась на пригорки, усыпанные скользкой палой листвой, и лошади шли тяжело, неохотно, косясь по сторонам настороженными влажными глазами.

К полудню, когда небо чуть посветлело и в прорехи между тучами проглянуло бледное, водянистое солнце, мы вышли к Дубовому распадку. Коннол спешился, присел на корточки, разглядывая истоптанную землю у тропы, ведущей к реке, и подозвал меня жестом.