Книга Терновый венец для риага, страница 49 – Юлия Арниева

Коннол кивнул, подтверждая мои слова, и, повернувшись к Лоркану, произнёс:

— Лавка твоя, садись, ты с утра брёвна ворочал.

Лоркан моргнул, совершенно сбитый с толку, потому что ожидал чего угодно — окрика, затрещины, приказа убираться, — но только не того, что чужой вождь, вместо того чтобы встать за своего, признает его правоту. Он неловко опустился на лавку, не зная, куда девать руки. Толпа тем временем начала расходиться, и я видела во взглядах своих людей робкую трещинку в стене вражды.

Вечер подкрался вместе с сумерками. Ветер, притихший было к полудню, снова взялся за своё, швыряя в ставни пригоршни снежной крупы, и башня погружалась в ту сонную тишину, какая бывает в доме, где все наконец улеглись и только угли в очагах ещё ворочаются, потрескивая.

Я поднялась к себе, стянула сапоги, от которых за день промокли чулки, ополоснула лицо тёплой водой, оставленной Уной в бадейке у камина, и переоделась в чистую рубаху. Камин потрескивал ровно, по стенам ползли рыжие тени, и я уже собиралась рухнуть на кровать, когда в дверь постучали.

Три коротких, размеренных удара. Я уже знала этот стук.

Помедлив, я одёрнула рубаху, провела ладонью по волосам, отодвинула засов и мысленно обругала себя за то, что провела ладонью по волосам.

Коннол стоял в коридоре с глиняным кувшином в одной руке и свёрнутым в трубку куском телячьей кожи в другой. От кувшина тянуло терпким винным духом. Факел за его спиной бросал на лицо рваные тени, и в этом неровном свете я заметила, что он переоделся в чистую рубаху из тонкого льна, расчесал волосы и, кажется, подровнял щетину.

— Вино, — пояснил он, приподняв кувшин. — И карта туата. Нашёл в отцовском сундуке, на самом дне, под кольчугой и материнским платьем, которые Бран почему-то не тронул. Нам нужно обсудить дела, Киара.

— В такой час? — вырвалось у меня, хотя я прекрасно понимала, что другого часа нет: днём мы оба были заняты по горло, и единственное время для разговора без чужих ушей — вечер, за закрытой дверью.

— В такой час дела обсуждаются лучше всего, — ответил он с лёгкой хрипотцой.

Я посторонилась. Комната тотчас показалась теснее — широкие плечи, запах кожи, дыма и хвойного мыла, к которому я, к собственному неудовольствию, начинала привыкать.

Он поставил кувшин на стол, развязал тесёмку и расправил карту, придавив скрученные края кружкой и бронзовым подсвечником. Я склонилась над пожелтевшей телячьей кожей, разглядывая выцветшие линии: реки, леса, тропы, деревни, обозначенные крохотными домиками с дымом из труб.

— Красивая работа, — сказала я, проводя пальцем по тонко прорисованной излучине реки. — Кто рисовал?

— Мать, — ответил Коннол, и голос его на мгновение стал глуше. — Она была из учёного рода, умела читать, писать и рисовать карты лучше любого монаха. Отец шутил, что женился на ней не ради приданого, а ради её чернильницы.

Я подняла на него глаза и поймала выражение, которое он не успел спрятать: мягкое, незащищённое, с той болью, которая уже не жжёт, а ноет, как старый перелом перед дождём.

— Она бы порадовалась, что карта пригодилась, — сказала я.

Коннол посмотрел на меня, задержав взгляд чуть дольше, чем требовалось, и кивнул.

— Порадовалась бы. Она вообще радовалась всему, что работало как надо. Говорила, что в мире и так достаточно сломанных вещей, чтобы тратить время на хандру.