Книга Графиня Оболенская. Без права подписи, страница 55 – Айлин Лин

Конка подошла с лязгом и скрипом, лошади фыркали паром. Кондуктор, краснорожий и сонный, принял монеты, не глядя. Мы с Мотей сели вместе, Степанида напротив нас.

Мост тонул в дымке. Нева внизу была свинцово-серая, в мелкой ряби от ветра. На том берегу начинался уже парадный Петербург: сперва выплыл Исаакий, а там, ближе к Благовещенской площади, вставала строгая шеренга тяжёлых фасадов конногвардейских казарм.

— Подскажите, долго ехать? — спросила сидящая чуть поодаль от нас женщина.

— Минут двадцать, — отозвалась Мотя, и незнакомка благодарно ей улыбнулась.

Ново-Александровский рынок обрушился на нас шумом и толчеей. Четырёхугольник между Садовой, Вознесенским, Фонтанкой и Малковым переулком гудел, как растревоженный улей. Вдоль аркады плечом к плечу стояли торговцы, перед ними на прилавках, ящиках, просто на земле громоздился товар: ношеная одежда, обувь, старая посуда, какие-то инструменты, связки тряпья, шляпы, зонты, меха сомнительного качества.

— Держитесь за мной, — бросила Мотя и нырнула в толпу с решимостью человека, идущего в атаку.

Я последовала за ней, Степанида шаг в шаг за мной.

Толкучка жила по собственным законам. Орали торговцы, перекрикивая друг друга. Покупатели торговались с невиданной страстью, чтобы не уступить ни копейки, и это, судя по их разгорячённым лицам, было делом чести. Мимо нас с пирожками на лотке протиснулся юркий мальчишка-разносчик, при этом он умудрился ни в кого не врезаться да ещё оповестить нас, что пирожки у него с самой разной начинкой: с капустой, с мясом, с яйцом, с морковью. При этом голосил так самозабвенно, что прохожие заинтересованно останавливались. Баба в цветастом платке продавала варежки, нанизанные на верёвку между двумя столбами и болтавшиеся на ветру, как гирлянда. Откуда-то доносился запах сбитня…

Мотя остановилась у прилавка, где навалом лежали женские платья. Все поношенные, но крепкие.

— Почём вот это? — она зацепила пальцами край платья из плотного коричневого кашемира с высокой стойкой-воротником.

Продавец, бородатый мужик в засаленном фартуке, оживился, почуяв крупную рыбу. Он вытянул наряд из кучи, встряхнул его, и с наигранным восторгом пробасил:

— Рубль сорок, барыня! Истинный кашемир, подкладка шёлковая, из дома генеральского привезли. Такое в пассаже на Невском меньше десятки не спросят!

— Рубль сорок? — переспросила Мотя таким тоном, будто торговец предложил ей купить дохлую кошку по цене коровы. — За это? Посмотри сюда, милый: на подоле пятно, а кружево на манжетах пожелтело так, что только на тряпки пустить. И пуговицы… Гляди, одной не хватает, где я такую костяную искать буду? Сорок копеек в базарный день, и то из жалости к твоему семейству.

— Сорок⁈ Обижаете, барыня! Пять копеек только за пуговицы отдать не жалко! Рубль десять, и то себе в убыток, чисто за почин, — торговец прижал руку к сердцу, изображая крайнюю степень разорения.

Торговались они минут пять. Мотя трижды разворачивалась, чтобы уйти, и трижды мужик хватал её за рукав, снижая цену на пять копеек. В итоге сошлись на сорока восьми копейках.

Я стояла рядом и наблюдала с искренним восхищением. Это было искусство, настоящее, отточенное годами, умение держать паузу, делать вид, что уходишь, говорить «нет» именно тогда, когда продавец думает, что уже договорились. Я мотала на ус, наверняка ведь пригодится. Степанида тоже наблюдала и едва заметно одобрительно кивала.