Книга Графиня Оболенская. Без права подписи, страница 58 – Айлин Лин

В глазах старичка затеплилось искреннее уважение, он задумчиво пожевал губами и в итоге выдохнул:

— Сорок пять. Две первые недели на ремонт, так уж и быть. Больше не уступлю. И кабы не торопился к сыну в другой город, вообще не стал бы торговаться.

— По рукам, — кивнула я, внутренне ликуя. Дом хорош, и комнат достаточно для всех, кого я намерена сюда привести.

Договорились, что въезжаем через три дня, за это время Карасёв вывезет оставшуюся мебель.

На улице Мотя выждала, пока мы отойдём от дома на несколько метров, и только тогда подала голос:

— Сорок пять рублей в месяц — это много, Сашенька. Может, ещё поищем варианты?

— Цена вполне разумная, няня, — возразила я. — Прежде всего меня интересует расположение. Тринадцатая линия, угол Среднего… Место для конторы удобное, проходное, заметное и добираться сюда просто.

Женщина недовольно запыхтела, переваривая. Степанида, шедшая сзади, вдруг хмыкнула, я обернулась к ней, вопросительно приподняв брови:

— Что?

— Ничего, — ответила она. — Просто думаю, как оно будет хозяйкой конторы называться.

— Прекрасно будет, — пообещала я. — Быстро привыкнешь.

До Дегтярной улицы добирались конкой через Литейный, потом пешком мимо серых доходных домов с практически одинаковыми воротами. Пески встретили нас смесью самых разнообразных запахов и далёким звоном молота.

Громов шёл, пусть и прихрамывая, но уверенно и не оглядываясь. Я держалась на шаг позади, в рубахе и штанах Тихона, с картузом Фомы Акимыча, надвинутым до бровей. Прохожие скользили по мне взглядом и быстро теряли интерес к субтильному пареньку, семенящему за господином.

— Борис Елизарович — человек прямой, — обронил Громов, не замедляя шага. — Говорит, что думает, не всегда, кстати, к месту. Надёжен.

— Как много лет он знал моего отца?

— Лет десять. По железнодорожным делам сошлись. Николай тогда проектировал мост через Волхов, Звонарёв работал по Николаевской дороге. Потом пути разошлись, но не разорвались, — Илья Петрович помолчал, обошёл лужу. — Борис Елизарович — один из немногих, кто знал твоего отца по работе, а не по гостиным.

Не по гостиным, значит, знал настоящего, а не парадного.

Нужный дом в три этажа нашёлся в середине улицы. Кирпичный, с облупленной лепниной над окнами и воротами с коваными петухами, один из них был без хвоста, другой погнулся и глядел вниз с видом глубокого уныния. Дворник посмотрел на нас без интереса и вернулся к ленивому подметанию в целом чистого тротуара.

Внутри здания пахло кошками и жареной рыбой. На первом этаже за какой-то дверью надрывно плакал ребёнок, на втором старательно играли гаммы, раз за разом одно и то же место. На третьем было тихо. На второй двери слева висела медная табличка, потемневшая от времени: «Б. Е. Звонарёвъ».

Громов постучал.

Через минуту послышались неторопливые шаги, — и дверь отворилась.

Борис Елизарович оказался высоким стариком, одетым в домашнюю тёмно-синюю, с обтёртыми локтями, куртку. Седина у него была клочками, как будто жизнь выбелила его там, где задевала сильнее. Через очки в стальной оправе на нас смотрели острые голубые глаза.

— Борис Елизарович, — Громов протянул руку.

Звонарёв крепко её пожал.

— Не ждал, Илья Петрович.

— Не предупреждал, — согласился Громов, — можно?