Книга Графиня Оболенская. Без права подписи, страница 106 – Айлин Лин

Горчаков сам взял кофейник и налил себе в чашку.

Ратманов. Он не знал его лично, но слухи доходили: нелюдимый, принципиальный, с репутацией человека неподкупного и запугать сложно, нет родни, соответственно, нет рычагов давления. А ещё его заключения в судах принимали без возражений.

Князь медленно отпил кофе.

Кто привёл Ратманова к мосту? Вот что было важно. Профессора на стройки просто так не ходят. Его позвали, и уже на месте он увидел всё, что надо и не надо.

— Рыбаков! — хрипло крикнул Горчаков, дверь открылась немедленно. — Узнай, кто из чужих в последнюю неделю бывал на стройке у Смольного.

— Понял, Алексей Дмитриевич.

— И Власова ко мне. Сейчас же.

Итак, технико-инспекторский комитет назначит проверку. Это займёт время, где-то неделю, может, даже две. До сдачи моста у него было целых девять месяцев, в течение которых он планировал закрыть явные косяки. Сейчас же у него всего дней десять, чтобы успеть замести следы.

Трещину на устое замазать так, чтобы новый шов не отличался от старого цветом. Это можно сделать за два дня. С балками с плохим металлом будет сложнее. Их много, и они уже в конструкции. Поменять всё не получится, а вот крайние, те, что на виду, заменить на нормальные вполне.

Горчаков постоял у окна ещё минуту. Потом вернулся к столу, взял донесение и аккуратно сжёг его над пепельницей.

К тому моменту, как придёт комиссия, на стройке всё будет в порядке, заявление Ратманова должно превратиться в пустые слова…

Пролётка остановилась на Шпалерной, не доезжая угла с Литейным.

Ратманов ждал у низкой двери в торцовой стене. Дверь была серая, окованная железом, с облупившейся на косяке краской, у порога чернела наледь, истоптанная сапогами. Рядом с Андреем Львовичем стоял незнакомый мне человек лет пятидесяти восьми, может, старше, в форменном пальто с потёртыми пуговицами и в шапке, надвинутой низко на глаза. Лицо у него было такое, что, встретив через час на улице, и не вспомнишь.

— Казаринов Степан Павлович, — представил его Ратманов. — Служит в канцелярии суда третий десяток лет. Добрый знакомый, — моего имени называть не стал.

Казаринов скользнул по мне нечитаемым взглядом: по тулупу и картузу, задержался на усах.

— Идите за мной, проведу так, что никто не узнает, — проговорил он без всяких вступлений. — У главного входа уже стоят. Двое у колонн, третий в вестибюле.

Макар придержал дверь, я вошла сразу за Казариновым, следом шагнул Ратманов, последним мой телохранитель. Внутри пахло сыростью, смесью плесени и извести. Узкий коридор с низким давящим потолком уходил во тьму, в конце которой виднелся слабый свет. Слева тянулись стеллажи с папками и свёртками, перевязанными бечёвкой. Тысячи чужих имён и бед, давно сведённых к бумаге и подшитых в дело. Степан Павлович шёл быстро, не оглядываясь. Подошли к неприметной двери, провожатый отпер её ключом. Дальше наш путь лежал по лестнице. На втором этаже стало намного светлее. Широкий коридор, высокие окна, натёртый до блеска тёмный паркет. Навстречу дважды попались чиновники с папками. Они глянули на нас мельком и прошли мимо, не сказав ни слова.

Казаринов остановился у двери с цифрой «4».

— Это комната для свидетелей и поверенных, смежная с залом. У вас ещё есть время, чтобы подготовиться, — и ушёл, не прощаясь.