Книга Сквозь его безумие, страница 28 – Татьяна Берест

— Лучше всего, когда внутри не одно.

Голос становится глуше.

— Когда страх не чистый.

Он смотрит прямо, не мигая.

— Когда в нём есть доверие.

Его пальцы на секунду сильнее сжимают руль.

— Или упрямство.

Он выдыхает, тише.

— Тогда всё меняется на ходу.

Скулы снова напрягаются.

— Вкус живой.

Он замолкает, и тишина в машине становится плотной, почти ощутимой, как будто между словами осталось больше, чем он сказал.

Я отворачиваюсь к окну.

Город уходит не сразу. Сначала — стены, плотно прижатые друг к другу, узкие улицы, где свет цепляется за камень и не хочет отпускать. Окна пролетают мимо, одно за другим, как будто их слишком много, чтобы запомнить хоть одно. Люди исчезают, остаются только силуэты, размытые, ненужные.

Дома становятся ниже.

Пространство — шире.

Асфальт вытягивается в линию, фонари редеют, и тьма между ними уже не кажется городской.

Она глубже, чище, как будто здесь её не трогали.

Мы вырываемся из этого слоя почти незаметно. Город остаётся позади не точкой ощущением, которое просто перестаёт быть.

Дорога уходит вперёд, гладкая, тянущаяся сквозь тёмные поля. Огни редких домов висят вдалеке, как чужие ориентиры, к которым не тянет. Ветер начинает звучать иначе, когда скорость растёт — не шумом, а давлением, плотным, почти физическим.

Он не сбрасывает.

Машина идёт ровно, слишком уверенно для такой скорости, будто дорога подстраивается под него, а не наоборот.

Повороты приходят раньше, чем их видно. Он входит в них без замедления, и на секунду пространство сдвигается, будто не успевает за нами. Линии размываются, свет вытягивается, а потом снова собирается, уже позади.

Горизонт темнеет.

Дальше — только контуры.

Лёгкие холмы поднимаются из тьмы, леса собираются плотнее, и дорога начинает дышать — то сжимается, то отпускает, ведёт вверх, потом вниз, не давая поймать ритм.

Я смотрю и понимаю, что не успеваю.

Не за дорогой — за ощущением.

Оно приходит раньше, чем мысль.

Как будто мы не едем.

Как будто нас протягивают через пространство, и всё вокруг не движется — смещается, уступая место.

Граница проходит так же.

Без знака, без точки.

Просто в какой-то момент всё становится другим.

Воздух тяжелее. Темнота гуще. Дорога шире, холоднее, и свет фонарей уже не тот — резче, чище, без мягкости города.

Я веду взглядом линию горизонта, которая будто отступает всё дальше, и внутри на секунду появляется странное чувство — не страх, не восторг.

Что-то ближе к падению.

— Ты где-то тут родился... поэтому мы здесь?

Влад не отвечает сразу.

Пальцы на руле сжимаются сильнее, чем нужно. На секунду проступают сухожилия, челюсть резко напрягается, скулы становятся жёстче. Взгляд остаётся на дороге, но в нём появляется что-то холодное, отрезающее всё лишнее.

Он выдыхает через зубы.

— Нет.

Слово короткое, почти отсекающее.

Машина уходит в поворот резче, чем раньше, но тут же выравнивается, будто он ловит себя на этом движении.

— Меня здесь обратили.

Голос ниже.

Глуше.

Он на секунду прикрывает глаза, будто это движение помогает удержать что-то внутри, потом снова смотрит вперёд

Я отвожу взгляд к окну.

Дорога тянется вперёд тёмной лентой, огни редкие, чужие. Его «меня здесь обратили» остаётся в воздухе — жёсткое, чужое, и я инстинктивно не трогаю это дальше. Не потому что боюсь. Потому что не хочу ломать там, где уже ломали.