Книга Сквозь его безумие, страница 14 – Татьяна Берест

Спи.

Голос доходит сквозь это как сквозь воду.

И в какой-то момент становится проще отпустить, чем держаться.

Я отпускаю.

Время перестаёт складываться в привычную линию оно растекается, теряет форму, превращается в тягучее, почти бесконечное повторение, в котором нет ни начала, ни конца.

Сознание больше не держится за реальность целиком — оно всплывает рывками, короткими вспышками, и каждый раз возвращение приходит через ощущение: то тепло у губ, то боль, то его голос, всегда рядом, всегда ближе, чем всё остальное.

Иногда я прихожу в себя на грани сна, не открывая глаз до конца, чувствуя, как что-то тёплое касается губ, как меня заставляют глотать, медленно, почти механически. Вкус не задерживается, не оформляется — остаётся только ощущение, что в меня что-то возвращают, заполняют пустоту, которая уже успела разрастись внутри. Тело слушается без сопротивления, делает то, что нужно, и почти сразу снова проваливается, не удерживаясь на поверхности.

Потом возвращается боль.

Всегда резко, без предупреждения.

Она не даёт времени понять, где я и что происходит — просто накрывает, вырывает из темноты и удерживает в реальности ровно настолько, чтобы почувствовать всё до конца. Клыки входят в шею снова, и тело уже узнаёт это, сжимается заранее, но это знание не облегчает — наоборот, делает ощущение глубже, острее, почти невыносимым. Кожа поддаётся, расходится под давлением, и боль вспыхивает мгновенно, расходясь по нервам, отдавая в плечи, в спину, в голову, словно цепляя всё сразу.

Я дёргаюсь, но это движение слабое, запаздывающее, больше рефлекс, чем попытка вырваться. Он удерживает сразу — точно, без лишнего усилия, но так, что сопротивление гаснет, не успев развернуться. Его тело сверху чувствуется тяжело, плотно, и это ощущение не отпускает оно держит, фиксирует, не даёт исчезнуть раньше времени.

Иногда сквозь боль пробивается его голос — тихий, низкий, почти у самой кожи, и в нём нет ни спешки, ни суеты, только напряжение, сдержанное, плотное. Он касается, удерживает, направляет, и это присутствие становится таким же неотделимым от происходящего, как сама боль.

Он пьёт жадно, глубоко, и это ощущается не только в ране. С каждым глотком что-то уходит изнутри, вытягивается, оставляя после себя пустоту, которая растёт, расширяется, делая тело всё легче и одновременно тяжелее, будто из него вынимают основу. Боль пульсирует вместе с сердцем, каждый удар отдаёт прямо в шею, разрывая изнутри, не давая привыкнуть, не давая отстраниться.

Дыхание сбивается, становится коротким, поверхностным, и в какой-то момент становится невозможно удерживать себя в сознании. Мир начинает уходить, сначала медленно, потом быстрее, расплываясь по краям, гаснущими звуками, тускнеющим светом.

И снова — темнота.

Потом снова тепло у губ.

Глоток.

Ещё один.

Слабое возвращение, которое длится всего несколько секунд, прежде чем снова раствориться.

И снова боль.

И снова его руки, его вес, его дыхание слишком близко.

Это повторяется.

Снова и снова.

Без счёта.

Без промежутков, которые можно было бы удержать.

Только круг, в котором есть лишь несколько точек: тепло, боль, его присутствие — и пустота между ними, в которую я каждый раз проваливаюсь, не удерживаясь дольше, чем на мгновение.