Книга Слишком хорошая жена, страница 30 – Амина Асхадова

— Ты храпишь, — говорит Ева.

— Я не храплю.

— Храпишь, — повторяет она, но в голосе нет раздражения. Скорее, констатация факта. Или попытка сделать вид, что все как обычно.

Я сажусь на кровати, провожу рукой по лицу. Диван в гостиной удобный, но спать на нем каждую ночь — не значит высыпаться. Я не жалуюсь. Это не та привилегия, на которую я имею право.

— Сегодня Алисе два месяца, — говорит Ева, глядя на дочь, а не на меня.

— Я помню.

— Я испекла вчера вечером торт.

— Пахло очень вкусно. Я думал, мне показалось.

Она почти улыбается. Почти.

— Родители приедут к часу. Лера обещала быть.

— Я помогу накрыть.

Ева кивает и уходит в детскую — переодевать Алису, я слышу ее голос, тихий, ласковый, совсем не тот, которым она говорит со мной. С дочерью она другая. Мягкая. Свободная. Со мной — собранная, как перед боем. Я понимаю, я сам сделал ее такой.

Я встаю, иду в душ. Вода холодная — я специально не включаю горячую. Нужно проснуться, нужно собраться. Сегодня важный день.

Выйдя из душа, я слышу, как Алиса гулит в гостиной. Ева положила ее на коврик, и дочь, кажется, пытается дотянуться до погремушки, которая лежит в опасной близости от ее вытянутой руки. Я останавливаюсь в дверях, смотрю. Она сосредоточена, эта девочка. Вся в мать.

— Она тебя зовет, — говорит Ева.

— Она еще не умеет.

— А мне кажется, умеет.

Я не знаю, что она вкладывает в эти слова. Надежду? Провокацию? Просто наблюдение? С ней я перестал угадывать. Каждый шаг теперь — территория, на которую меня могут пустить, а могут и не пустить.

— Я займусь завтраком, — говорю я, уходя на кухню.

Когда Ева заходит на кухню, я уже нарезал яблоки, груши, банан и погрел кашу. Она смотрит на тарелку, потом на меня.

— Выглядит вкусно…

— Дай ее сюда, — говорю я, протягивая руки. — Я подержу, а ты завтракай.

Ева колеблется всего секунду. Потом отдает Алису, и я чувствую запах дочери — молоко, детский крем, что-то неуловимо родное. Она хватает меня за нос, и я терплю, даже не морщась.

— Ну и характер у тебя, Алиса, — говорю я тихо. — Весь в маму.

— Я не хватаю людей за нос, — замечает Ева, наливая себе чай.

— За нос — нет, — отвечаю я. — А вот за сердце…

Я не договариваю, потому что каждое слово, сказанное не вовремя, может разрушить то хрупкое равновесие, которое у нас есть.

Я укачиваю Алису, и она смотрит на меня своими серьезными глазами. В ней нет сомнений, нет обид, нет боли. Она просто принимает меня как факт — папа есть, папа рядом. Если бы я мог, я бы спросил у нее, как это — любить без оглядки, но она не ответит. Она еще не умеет говорить.

А если бы умела — что бы я услышал?

Я не знаю. И боюсь узнать.

Первыми приезжают родители Евы.

Тесть заходит в дом с пакетом подарков, кивает мне сухо — не враждебно, но без лишнего тепла. Я принимаю это, я вроде как заслужил.

Теща мягче. Она целует Еву, тискает Алису, а мне улыбается — осторожно, но искренне.

— Мирон, вы выглядите отдохнувшим.

— Спасибо, — отвечаю я, хотя мы оба знаем, что я не спал нормально уже пару месяцев, как и Ева.

Я беру на себя кухню. Не потому, что меня просят — потому что это то, что я могу сделать. Накрыть стол, расставить тарелки, проследить, чтобы все было. Это не искупит прошлого, но это — единственный язык, который я сейчас имею право использовать.