Книга Под мраморным небом, страница 73 – Джон Шорс

Неожиданно мы оказались на самом верху строящегося сооружения. Если бы мавзолей и впрямь был женщиной – ведь, по замыслу Исы, он должен был отражать грациозность женщины, – мы бы сейчас находились на уровне ее колен. По деревянной тропинке, проложенной поверху строящегося здания, отец направился к центру мавзолея. Там он вытер со лба пот и погрузился в раздумья. Я не стала его тревожить. Мама, как это часто бывало, сейчас владела всем его существом. Со временем его скорбь притупилась, но он по-прежнему горько оплакивал любимую жену.

Никогда не забуду первые два года после кончины мамы. Горюя о ней, отец отказался от всех мирских удовольствий. Он не носил красивых одежд, все свои драгоценности держал в сундуке. Он не посещал пиров и зрелищ. Запретил, чтобы в его присутствии звучала музыка. Он даже отказался от плотских утех, не проводил время с женщинами. Потом отец вернулся к своим обязанностям императора, стал жить обычной жизнью, но веселым я больше никогда его не видела.

— Она здесь, под нами, – тихо произнес он. – Моя Мумтаз-Махал.

Мамина инкрустированная жемчугом гробница находилась под главным сооружением. Пройти к ней можно было только по подземному коридору. Как отец и поклялся маме у ее смертного ложа, он всегда навещал ее могилу в годовщину той ужасной ночи.

— Когда-нибудь, отец, ты упокоишься рядом с ней, – проговорила я.

— Да смилостивится Аллах.

— Она будет обожать тебя за этот мавз...

— Тадж-Махал, – тихим голосом перебил он меня. – Аллах послал мне видение минувшей ночью. Во сне я видел, будто наяву, как ты родилась.

— И что же?

— Когда она тебя рожала, я впервые назвал ее Тадж-Махал.

Внизу затрубил слон.

— Мавзолей должен носить имя мамы, – сказала я, вспомнив, что отец в узком кругу всегда называл маму Мумтаз-Махал. – Откуда появилось Тадж?

— С годами имя Мумтаз сократилось до Таз. Потом она стала просто Тадж. – Слабая улыбка озарила его лицо. Он снял очки и закрыл глаза. – Когда мы оставались одни, я всегда называл ее Тадж.

Я взяла отца за руку. Мне было одновременно грустно и радостно от того, что он до сих пор тоскует по маме.

— Ты женишься еще раз?

— Нет. Я жду нашего воссоединения.

Я кивнула, но не думаю, что отец видел меня. Он вспоминал прошлое. Я тоже мыслями перенеслась на много лет назад, представляя, как они вдвоем идут по берегу Ямуны, не замечая ничего и никого вокруг.

— Отец?

— Да?

— Если бы мама вышла замуж за другого человека и вы были бы просто друзьями и никогда не смогли бы быть возлюбленными, ты... ты смог бы с этим смириться?

Отец покачал головой:

— Согласилась бы пчела всю жизнь пить воду, когда рядом есть нектар? Стал бы олень жить в долине, если перед ним высятся горы? Нет, мое милое дитя, я никогда не знал бы счастья. И сегодня, наверно, я печалился бы гораздо сильнее.

— А как бы ты поступил?

Отец не отвечал. Он пристально посмотрел на меня, и я поняла: он знает, что я говорю не о нем, а о себе. В отличие от большинства мужчин, отец был очень проницателен. Он понимал женщин, понимал женское сердце как свое собственное.

— Любовь, Джаханара, дороже золота. Любовь превыше всего. – Он взял меня за руку. – И искать ее надо тихо, чтоб шумом не привлечь других охотников. Ибо любовь, особенно такая любовь, какую ищешь ты, любовь к человеку, с которым ты хочешь быть вместе, может навлечь на тебя опасность.