Книга Община Св. Георгия. Роман-сериал. Второй сезон, страница 84 – Татьяна Соломатина

— У меня такая жизнь была, не приведи господи! – Георгий запнулся. Не разъясняя, продолжил: – Так Василь Петрович не препятствовал, но копейки за то не брал, не в пример другим околоточным. А разок и вовсе из воды вытащил, когда я спьяну… случайно поскользнулся.

— Так вы к зелёному змию пристрастие питаете, Георгий Романович? – ядовито прошипела Матрёна.

— Да какой там питаю! Было горе – запивал. Перестал уже. Теперь закусываю, – Георгий взял шутовской тон, отмахнулся рукой, как от безделицы. Вот уж правда: язык мой – враг мой! – Да чего я тут с вами? Без меня управитесь! Во сколько раненых!

Георгий отстал от носилок.

— Вот всё у вас так! Горе – запиваете. Радость – обмываете, – с потаённой горечью пробормотала Матрёна.

Следом в клинику внесли носилки с провокатором. У него была прострелена грудь. Его оставили в коридоре. Бельцева подбежала было к носилкам с молодым человеком с чёрными кудрями, но тут жалобно захныкал фабричный лет пятидесяти. Левой рукой он нянчил повисшую правую. От него ощутимо несло водкой.

— Оставь ты, дочка, эту погань. Всё кричат: «Россия расцветёт! Россия окрепнет! Русский народ станет жить лучшею жизнью!» Тьфу! – сплюнул он в сторону носилок. – То ж из-за него мирное собрание в кровавое месиво взбилось! Мне доктора покличь перво-наперво.

Бельцева моментально преисполнилась жалости к мужику. Больно ему, милому. Она собралась бежать за врачом, но тут на плечо ей легла крепкая рука.

— Главное и единственное правило сортировки раненых: первой помощь оказывается тем, кто молчит. Кто кричит и жалуется – у того жизненная сила есть! – негромко, но властно произнесла Вера Игнатьевна. Затем дала распоряжение, кивнув на носилки с чернявым: – На второй стол!

Белозерский и Концевич прихватили провокатора, унесли. Княгиня присела у расхныкавшегося пьяненького рабочего, окинула взглядом. Засунула большой палец левой руки ему в подмышечную впадину, остальными четырьмя зафиксировала плечевой сустав сверху, правой рукой резко вытянула конечность прямо на себя. Заняло это всё примерно мгновение. Мужик завопил:

— А-а-а! Ежи те через брод!

Но боль ушла прежде, чем он осознал. Рабочий с радостным удивлением пошевелил рукой и посмотрел на бабу, явно из благородных, с хмельной благодарностью и, кажется, готов был пуститься руки целовать. Вера резко толкнула его в грудь, так что он откинулся к стенке, взяла за ворот несвежей рубахи и проговорила тихо, но очень зло:

— Он-то, конечно, погань! Да только что же ты, баран, погань слушал, а не Василия Петровича?! Где собрание баранов перестаёт подчиняться овчаркам, там волки устраивают кровавую резню!

Вера Игнатьевна отправилась в операционную. Мужик перекрестился и поклонился в ту сторону, куда ушла баба-командир.

Бельцева, услыхав очередной призыв о помощи, снова было бросилась на жалобы. Затем остановилась, огляделась: жандарм, и прежде молча сидевший у стеночки, тихо сполз по ней. Она кинулась к нему. Правило сортировки раненых с первого раза влилось в кровь Марины Бельцевой. В последующем эта великолепная женщина спасёт немало жизней, но… сейчас ей едва исполнилось восемнадцать лет.

Городовой лежал на операционном столе. Астахов, явившийся в клинику из кафедральной тиши, как только услыхал о случившемся – зная, что рук может не достать, – стоял на дыхательной маске. Оперировала профессор Данзайр, ассистировал Нилов. Асю выдернули из коридора сострадания, операционной сестрой милосердия она была хорошей. На приёме врачом оставили Порудоминского с командой полулекарей. Справятся. Обучение боем – самое жестокое. И самое эффективное.