Книга Змей на лезвии, страница 268 – Елизавета Дворецкая

Насколько историчен образ Улеба? Честно скажу – не особенно, менее многих других. Идет он из все той же Иоакимовской летописи, чья достоверность современно наукой не признается. В своей «Истории Российской» Татищев пишет о Святославе (во время последнего похода на греков):

«Он же настолько рассвирепел, что и единственного брата своего Глеба (38) не пощадил, но разными муками томя убивал».

Примечание 38. «Глеб. Нестор единожды Владислава и Улеба, в договоре с греками, н. 105, упомянул. Улеб же и Глеб часто за одно и то же принимается, и это Улеб северное, а Глеб испорченное, также как из Ингорь сократили Игорь».

Что все это означает. Ссылка на Нестора имеет в виду текст Игорева договора с греками 944 года, где среди первых лиц Руси упоминается «Свандра, жена Улебова». Кто такой этот Улеб – в источниках нет ровно никаких указаний. Улеб и Глеб – совершенно разные имена: Улеб – славянизированное имя Олав, а Глеб – Готлиб (Гудлейв). Тем не менее их часто смешивают. Татищев считал, что и сам Святослав был гораздо старше, чем указывает ПВЛ, и что в момент составления договора он уже был взрослым мужчиной, женатым на некой Предславе. Так же и Улеба-Глеба, его брата, он счел мужем некой Свандры (о Свандре ниже) и соединил это упоминание с указанием Иоакимовской летописи на мученическую смерть Глеба. (Святослав якобы считал своих воинов-христиан виновными в поражении от греков и отыгрался на них.) Таким образом, одно историческое и одно баснословное упоминание, относящиеся, скорее всего, к разным людям, взаимно поддержали друг друга, и на этой базе, подкрепленной авторитетом Татищева, современное мифотворчество вырастило образ христианина Глеба, младшего сына Ольги, принявшего мученическую смерть от рук брата-язычника. То, что я сохранила в целом образ Улеба, брата Святослава, христианина, погибшего по его вине, является данью литературной традиции, но, строго говоря, считать его за историческое лицо мы не можем.

В романе Улеб уподоблен Бальдру – прекрасной и безвинной жертве чужого коварства. Миф о смерти Бальдра в том виде, в каком он дошел до нас, представляет собой результат множества влияний, переосмыслений, пересказов, даже чисто литературных соображений, и под этими наслоениями очень трудно разглядеть его истинный смысл. В основном в Бальдре видят:

— солнечного бога, борющегося с тьмой – часть ванических культов плодородия – культ умирающего и воскресающего бога растительности – королевскую жертву – миф о появлении смерти как первого жертвоприношения – миф о первой смерти, осложненной мотивами воинских инициаций.

В образе самого Бальдра привлекает внимание то, что о нем, при всех его выдающихся качествах, не существует никаких сюжетов «о жизни», а есть только один – о смерти. (Не считая романтической истории от Саксона о борьбе Бальдра и Хедера за Нанну, однако это уже скорее роман, чем миф.) Из этого следует вывод – как персонаж он для того и родился, чтобы умереть. В истории его смерти напрашивается явная аналогия с историей Старкада и Викара: к человеку прикасаются безобидным предметом – тростинкой или побегом омелы, – но тот становится «орудием гибельным» и пронзает жертву насквозь. Боги забирают свое, когда никто этого не ожидал, так не должно было случиться, но все же случилось. Подкрепляет идею жертвы описание Бальдра как самого прекрасного из асов: в жертву богам, разумеется, выбирают лучшее.