Книга Счастливчик, страница 94 – Рене Леблан

— Каков темперамент у малышки! — воскликнул Гюи. — Я готов подождать двенадцать лет, чтобы драться за неё на дуэли!

— Через двенадцать лет я ещё буду вполне жива, сударь мой! — в тон ему проговорила Мелинда.

И снова все хохотали. Даже Урсула, которая всё время до помолвки провела в мрачном молчании. Даже Окассен, сидевший после ссоры с Николетт, как замороженный. А теперь и он хохотал, хлопая себя по коленке и обнимая жену за талию.

— Ох, а невеста-то спит! — воскликнула Николетт.

Бланка заснула, опустив головку на стол среди тарелок и кубков. Николетт взяла её на руки и понесла наверх, в спальню.

— Тётушка? — пробормотала сквозь сон девочка.

Она всегда так называла Николетт.

— Спи, спи, детка!

Николетт отнесла её в новую детскую, где Бланка обычно ночевала с Робером и Дени. Сейчас старший мальчик был на празднике, со взрослыми, а Дени спал в колыбели, и нянька дремала около него на тюфяке, постеленном прямо на полу.

Николетт уложила девочку и тотчас сдавленно ахнула. На подушке Бланки поблёскивала в свете ночника толстая золотая цепь. Та самая, которую Окассен подарил Урсуле на свадьбу! Николетт взяла её кончиками пальцев и увидела, что с цепи капает кровь.

Вся дрожа от ужаса, Николетт пошла вниз с окровавленной цепью в руке. Показала свою находку всем присутствующим в трапезной. Поднялся общий гул, люди ахали, строили догадки, ужасались.

— Дайте-ка сюда! — потребовал Рюффай.

Он обнюхал цепь и со знающим видом заявил:

— Кровь не человеческая!

— Ну, добыть кровь сегодня было нетрудно, — растерянно сказала Николетт. — Мы с утра зарезали гуся и трёх кур. Но кому же понадобилось такое устраивать?

— Тому, кто украл, — усмехнулся Гюи. — Теперь ясно, что вор — кто-то из своих!

— А может, и из чужих! — сердито ответила мадам Бланка. — Тут много тех, кто и на свадьбе Урсулы был.

— Ох, друг мой, — сказал Гюи, обернувшись к Окассену, — я бы на вашем месте всех слуг перепорол, но дознался бы, кто творит эдакую чертовщину.

— Уж очень похоже на колдовство! — воскликнула Одилия, жена Альома.

Все перекрестились.

— Точно! Колдовство! — побледнев, повторил Окассен и уставился на Урсулу.

Гости, все, как один, тоже посмотрели на неё. Урсула испуганно взмахнула руками и попятилась назад. Но Николетт тут же привела общество в разум.

— Бог с вами! Не сама же Урсула на свадьбе ударила себя по голове и порезала ножом!

История с цепью так и осталась невыясненной. Когда гости разъехались, Окассен сказал, что надо бы снова вызвать из монастыря отца Оноре, чтобы он освятил дом. Но мать напомнила ему о деньгах, которые придётся заплатить монаху, и Окассен замолчал.

Наступила поздняя осень с тоской затяжных дождей, сумраком и заунывным пением ветра. Конечно, Николетт скучать не приходилось. Один за другим простужались и болели дети. Николетт варила целебные отвары, делала припарки от кашля, часами укачивала малышей на руках. Когда аббат, заходивший вечером посидеть за бутылкой, восхищался терпением молодой хозяйки Витри, Окассен восклицал:

— Ну, женщины ведь для этого и созданы!

«Нет, я создана совсем для другого!» — думала Николетт.

Но вслух не говорила, потому что при этих мыслях в её воображении возникали замки из красного гранита, сверкающее под солнцем море, лошади в пёстрых попонах и диковинные корабли. Куда мы поплывём с тобой, Бастьен, мой единственный?