Книга Не шей ты мне, матушка, красный сарафан, страница 138 – Вера Мосова

— Можно, я пойду с тобой на похороны? – спросила вдруг Танюшка.

— Конечно, можно, – слегка приобняв её, ответил Сано.

Она благодарно улыбнулась и, передав ему дочку, пошла к печи готовить ужин.

Вечером, после еды, Сано снова ощутил сильный приступ тошноты и едва успел выскочить во двор. Было ощущение, что всё его нутро опять вывернулось наизнанку. Что это с ним? Хмель, вроде, уже выветрился, а ему опять неможется. И молоко, которое он пил недавно, почему-то отдавало тем же привкусом, что и рассол. До чего же он допился! Так и помереть недолго. Зайдя в избу, он увидел, как Танюшка быстро прячет за берестяные туески какой-то флакон. Он подбежал к полке, оттолкнул жену, нашёл эту склянку, понюхал. Тот самый запах!

— Извести меня решила? – гневно спросил Сано.

— Нет, что ты! Это просто… зелье… отворотное.

— Какое?

— Отворотное, чтоб от Маруськи отворотить тебя, – всхлипнула Танюшка.

— Вот дура баба! – взревел Сано. – Ты ж на тот свет меня чуть не отправила! Меня второй раз сегодня наизнанку вывернуло! Я-то думаю, чего это со мной приключилось? А это ты меня травишь, дрянь такая!

В зыбке заплакала Дарьюшка, разбуженная громкими голосами.

— Я… я не хотела! – всхлипывала Танюшка. – Я только… чтоб ты Марусю… забыл!

Сано замахнулся, было, но в бессилии опустил руку. Татьяна уже рыдала в голос.

Он схватил полушубок и выскочил за дверь.

Она, уливаясь слезами, взяла плачущую дочурку на руки. А ведь это маменька присоветовала ей к Семёновне за зельем сходить, напоишь, мол, его – и твой он навеки. А он ушёл. Вдруг навсегда? Как же быть-то? Только всё налаживаться стало. Вон как он сегодня с ней разговаривал, как много про себя рассказал. Она же думала, что это рассол помог! Не знала ведь, что вырвало его с того рассолу. Ой, не надо было ей снова добавлять это зелье… Ой, не надо! Но так хотелось, чтоб уж наверняка, чтоб всегда он был таким доверчивым и открытым, как сегодня. И что теперь делать?

Уже давно остались позади Рождество и Новый год, уже отпразднованы именины малышам и Василке, а Нюра всё никак не решится отдать братцу пакет. Кабы знать, что в нём, кабы быть уверенной, что ему это не навредит, тогда другое дело. А то ведь страшно – как он воспримет всё это, как себя поведёт? Но сколько не отодвигай неприятную миссию, а выполнять обещанное надо. А ну, как мать Феофания придёт в училище да спросит у Василки, получил ли он весточку от своей родни, что тогда? Негоже это. Да и Павлуша уже намекал, что пора бы исполнить волю Василкова деда.

И вот однажды в воскресный день Павел Иванович сказал за завтраком:

— Василий, у нас есть к тебе одно важное дело, зайди после трапезы в кабинет.

Парень смутился и обеспокоился – что это за дела такие могут быть? Вроде, он ничего не натворил. И с учёбой у него всё в порядке. Опять прошлое? Он поднял глаза на Павла Ивановича и молча кивнул головой в знак согласия. Сердце Нюры сжалось – какой же он чувствительный, братец её младший! Вот опять весь нахохлился, готовясь к неведомому..

Павел Иванович усадил Василку на диван, подал ему пакет, а сам сел за стол, указав жене глазами, чтоб она была подле братца. Нюра опустилась рядом с парнем. Тот слегка дрожащими руками вскрыл пакет и вынул из него какие-то бумаги и небольшой портретик юной голубоглазой особы в белокурых кудряшках. Рисунок был сделан акварелью на плотной бумаге и наклеен на кусок картона. Василко повертел портрет в руках, обнаружив сзади надпись: «Алёна, 1857 год».