Онлайн книга «Березина. Короткий роман с послесловием (изд. 2-е, испр. и доп.)»
|
— Господину Гридину совсем необязательно знать так много подробностей, — тихо сказал Бенинсон. — Столь скорбные события, к несчастью, оттого и случаются, что им дано состоять из подробностей, — заметил Гридин. — Однако должен заметить, и пусть сие служит для вас утешением, что действия, подобные совершенному гайдамаками, невозможны в Российской империи. — Как любят говорить у вас в Москве, — ласково сказал Бенинсон, — вашими устами да мед бы пить, господин Гридин. — Давид! Давид! — воскликнул вдруг Гумнер. — Прочти господину Гридину вирши о снегире. Это исключительно замечательные вирши. Вы, конечно, знаете их наизусть, но так, как читает их Давид, вам обязательно должно понравиться. — Не знаю, к месту ли… стих сей… — вспыхнул Давид, юноша не более шестнадцати лет от роду. — А кто тебе сказал, что мы здесь собрались, чтобы читать молитвы? — громко сказала Хая. Давид выбрал место, откуда он всем был хорошо виден, и после некоторого молчания, которое понадобилось, чтобы унять волнение, еще ломким голосом так прочитал стихи Гавриила Державина, словно бы песню пропел: Что ты заводишь песню военну Флейте подобно, милый снигирь? С кем мы пойдем войной на Гиену? Кто теперь вождь наш? Кто богатырь? Сильный где, храбрый, быстрый Суворов? Северны громы в гробе лежат. Кто перед ратью будет, пылая, Ездить на кляче, есть сухари; В стуже и в зное меч закаляя, Спать на соломе, бдеть до зари; Тысячи воинств, стен и затворов; С горстью россиян всё побеждать? Быть везде первым в мужестве строгом, Шутками зависть, злобу штыком, Рок низлагать молитвой и богом, Скиптры давая, зваться рабом, Доблестей быв страдалец единых, Жить для царей, себя изнурять? Нет теперь мужа в свете столь славна: Полно петь песню военну, снигирь! Бранна музыка днесь не забавна, Слышен отвсюду томный вой лир; Львиного сердца, крыльев орлиных Нет уже с нами! — что воевать? — Весьма и весьма похвален твой порыв, Давид, к стихам военным, — тут же произнес Гридин, — Гавриилу Романовичу радостно было бы услышать, как ты читаешь его «Снигиря». Только удивительно мне, откуда пришли к тебе столь возвышенные чувства к ратному делу? — От покойного князя Осташкова, в имении которого мой отец и теперь еще служит, — ответил Давид. «Да полно, Осташков ли? — быстро подумал Гридин. — Для таких чувств иные народы делали путь столетиями. Мудрено ли, что еще и двух десятков лет не прошло, когда рядом с поляками, против того же Суворова встали так же и евреи[8]. Есть, есть о чем тут поразмыслить». — Если бы мужчины не любили ратное дело, то и не было бы стольких войн, — сказала Хая и заплакала. — Чего же ты плачешь? — спросила Эмма. — Я вспомнила, как Нахман в жаркий день поехал верхом на коне к реке и, когда прыгнул в воду, то попал головой на камень. — Что он ненароком попал головой на камень, мы давно уже знаем. Но когда это было? Десять лет назад, а она все плачет, — сказала Рахиль. — Что же мне делать? Биться головой о стену, если мой муж умер этой весной? Боже мой, Боже мой, какой это был человек! Такой порядочный и такой красивый… — Господин Гридин, уж коли Рахиль сама заговорила о своем муже, то я хотел бы вас спросить, — прошептал Бенинсон, близко наклонившись к Гридину. — Действительно ли вы намереваетесь открывать дознание о смерти Лайэера? |