Книга Настоящее сокровище Вандербильтов, страница 94 – Кристи Вудсон Харви

— Понятно. И что дальше?

— Ты знаешь, кто такая Алекс Винчестер?

— Мм, да. Конечно, – рассмеялся Коннер. – По сути, маэстро малогабаритного жилья, как говорят в наших кругах.

— Здорово, когда встречаешь родственную душу.

Он рассмеялся и повернулся на бок, большим пальцем потирая мою щеку.

— Здорово. Только я и подумать не мог, что родственная душа, которую встречу я, окажется столь прекрасной и обворожительной.

Я почувствовала, что краснею. Коннер поцеловал меня.

— Итак, Алекс Винчестер. – Он снова обратил взгляд к небу.

Я кивнула.

— В этом проекте я хотела превзойти саму себя – и, если честно, произвести впечатление на профессора Винчестер. В общем, решила действовать с размахом. Поговорила с бабушкой, чтобы зарядиться вдохновением, и, проделав большую исследовательскую работу, спроектировала жилой комплекс для престарелых, который отличался от всего, что я когда-либо видела. Зеленый, экологичный, организованный блоками… – Мой голос постепенно затих. Меня затошнило уже от одного воспоминания об этом. – Это трудно объяснить, но я была безмерно горда собой. Грезила о славе, представляя, как моя новаторская идея производит фурор. До сих пор стыдно.

— И что потом?

— А потом мой проект признали непрактичным и дорогим, дали понять, что, если я хочу состояться как архитектор, то должна научиться подчиняться правилам. Профессор Винчестер так и сказала: если мой проект о чем-то говорит, архитектора из меня никогда не получится. – Все это я протараторила, чтобы боль не коснулась меня, чтобы заново не испытать унижения от того, что один из моих кумиров счел меня бездарностью.

Наверно, нельзя так сильно зависеть от чужого мнения. Но профессор Винчестер имела репутацию специалиста высшего класса, кроме того, именно она должна была одобрить мой проект, так что ее оценка значила для меня очень много.

Коннер положил ладонь на мой голый живот и, по-прежнему не глядя на меня, заметил:

— Черт, это сурово.

— Я всю жизнь об этом мечтала, но позволила, чтобы меня сломало мнение одного человека. Получалось, что этот курс мне бы не зачли, так как разработать новый проект я уже не успевала. Мне претила сама мысль, что придется заново через все это проходить, что я не окончу курс вместе со всеми.

— И ты просто бросила учебу?

Я положила руки под голову.

— Да. И знаешь, что самое ужасное?

— Это еще не конец истории?

— За день до этого я была настолько непоколебима, уверена в себе, что наконец-то освободилась от Хейза. Отменила помолвку. А после того, как меня раскритиковали, я до того обезумела, что бегом кинулась к нему. – Я помедлила пару секунд и добавила: – Остальное тебе известно.

С минуту мы молча созерцали невероятно голубое небо, а потом Коннер спросил:

— Теперь можно на тебя смотреть?

— Да, – пискнула я слабым голосом, чувствуя себя подавленной. Мне хотелось быть стойкой, храброй женщиной, которую профессор Винчестер не смогла бы испугать. Но трудно быть стойкой и храброй, если у тебя нет внутреннего стержня.

— Я не профи в таких вопросах, но вот что скажу: в архитектуре нарушение правил и критика идут рука об руку. В этом я уверен.

Я ожидала услышать нечто более теплое, успокаивающее. Что-то вроде: «Твой профессор идиотка, а ты – гений».

— Архитектура – это творчество, коллективный процесс, – продолжал Коннер. – Иногда успешный. Иногда – нет. И, если ты намерена посвятить себя архитектуре, то должна быть готова проигрывать, проигрывать и проигрывать, потому что на каждую победу приходится с десяток поражений.