Книга Пойма. Курск в преддверии нашествия, страница 83 – Екатерина Блынская

На обратном пути оба они демонстративно потеряли интерес с красующейся Манюшке.

И даже прощаясь, как-то совсем уж расстроенно и вяло махнули руками.

Ника и Манюшка отчалили. Манюшка дулась

— Чё они? Может, доплывём домой, а я вернусь? А?

— Оно тебе надо? – спросила Ника. – Они уже пожалели, что сазана на тебя потратили…

— Ну… может быть, они полезные люди…

— Да, конечно. – как я посмотрю, очень полезные… Засранцы ещё те! Коробейники, мать их!

До того как пришли двухтысячные, в селе была отличная библиотека.

Лет восемь назад Ника приезжала разобраться с домом и понять, что для неё этот кусок русской равнины. На самом деле, что? Памятка, тоска, кровью предков политые холмы и ложбинки?

Это она так объясняла другим, соседям, местным. Не могла же признаться, что ещё что-то есть, что-то такое, что никому и знать-то не положено.

В то время она сдружилась с археологами, которые копали городище на берегу Ломовой.

Своими руками находила в кротовьих норах, подданную наверх столетиями, чернолаковую керамику, изукрашенную витушками и поперечными насечками. Слушала рассказы о пути из варяг в греки, который как раз пролегал тут, по участку судоходной тогда реки.

И сейчас дрожало сердце, когда выходила Ника на луг, где из-за войны бросили раскопки. Теперь тут только БМПэшные и танковые следы от наших ребят, колеи от «Гераней» и «Акаций».

Никаких, впрочем, уже раскопок.

Вот тогда впервые встретилась Ника с разговорами местных товарищей о том, что зажравшиеся москали хотят ухватить жирный кусок угленосного Донбасса. Таких разговоров в девяностых и до десятых годов просто не было. Рядом с живительными фитонцидами соснового леса давно жили донецкие шахтеры, и кузбасские, и воркутинские. И никто ничего хватать не хотел, разобраться бы с кузбасским углём.

Донецкие и «северяне», отработав подземный стаж, часто находили себе такие места для жизни, где белый песок и сосновые боры, где можно жить, например, с силикозом или с антракозом.

Таким был двоюродный дядька Ники, Василь, воркутинский шахтёр, местный уроженец. Построил домище после пенсии и прожил в нем десять лет, больше не дано было. Угольная пыль погубила его.

Но домик и теперь стоял, и обихаживала Ника могилку Васи, в одной ограде похоронили и бабушку Евдокию Карповну, они обе были на Нике, больше никто из родни сюда не ездил. А так же Ника ездила к родне Васи, навещать их в соседнее село Званцево, где река текла быстро по широкому руслу, усеянному камнями и валунами, и была похожа, среди равнины, на горную, а улица, где жила родня, звалась Берлин. И почему-то на ней селилось много тех, кто ушёл пешком из Донецка после войны от страшного голода. Эти места ко всем были добры: только трудись.

В апасовской библиотеке много лет работала Маруся Нечаева, усатая, громкая женщина лет пятидесяти и дальше, в свое время поразившая всех своей поздней любовной связью с женатым мужиком Бединским. Она и сама была замужем, но муж был настолько тихим и незаметным человеком, что многие даже не запомнили, в каком году он перешёл в мир иной. А вот Маруся, бессовестная баба, мать которой так же, как Никина бабушка, была угнана в Германию из оккупации, взяла себе в голову, что не должна стыдиться любви.

Ахали бабы и тайно завидовали Марусе, а та только жару поддавала, вскакивала на белого коня и гарцевала мимо хуторской усадьбы Бединских.