Книга Пойма. Курск в преддверии нашествия, страница 80 – Екатерина Блынская

«Надо ещё в Горналь съездить. Там Мирополье рядом. Там, может, что-то есть, какая-то радость там», – подумала Ника.

А вообще бы так и сидеть на этом дереве, как русалка, смотреть на дальнее порубежье, ещё тихое, но предгромовое, тревожное, смотреть на ближнее, на мурашей, ползущих по коре, на зародившиеся мелкие клубочки грушек, на поле кругом, такое прекрасное и понятное в своей красоте любому русскому человеку, носящему в своем названии саму эту ячменную русь.

Ника спустилась, когда Манюшка уже отобедала.

— И как ты ещё сазана уместишь?

— Да ничё. Мамон какой!

— Да прямо.

— Ничего, при нужной атмосфэре и сазан пойдёт, как дети в школу.

Посидев ещё в тени, Ника и Манюшка собрались и двинулись к круче, чтобы дойти до мелового карь-ера.

Но Манюшка уже предвкушали сазанятину, по-этому, надергав материнки и насобирав петрова креста в орешниковых зарослях вокруг поля да чабреца с мятой, они пошли немедленно к берегу, где от запаха печёной рыбы, казалось, все птицы передурели в округе.

Дойдя до лодки, Ника сгрузила туда рюкзаки с мелом. Оставила на себе только треугольный, со своим «макаровым» и большой букет травы.

Манюшка побежала к мужикам.

Несколько лет назад этот ещё тогда дикий берег стал чьим-то. Кто-то из богатых щекинцев сделал тут базу отдыха. Поставил деревянные домики-номера, барбекюшницы и мангалы, а самое главное, огромного оленя из дерева, на котором была прибита табличка «Хутор Жареный Кабан». Хотя никак нельзя было догадаться, почему символом хутора имени кабана является олень. В общем, облагородили это место.

За большущим столом мужики уже ели мясо и рыбу. Трое ели, а ещё появился четвертый, в тени домика, подтянутого телосложения, он сидел на шезлонге, прикрыв широкое снизу лицо соломенной шляпой, и вроде как наблюдал за товарищами.

На берег открывался прекрасный вид, но его портила уродливая лодка Манюшки.

Мужики, видя Манюшкину хитрую и благодушную лисью физиономию, замахали руками, приглашая к столу, где уже на огромных блюдах были набросаны куски рыбы и дымящегося мяса.

Двое, те, что кормили соколов, уже наяривали рыбу, жир тёк у них между пальцами, в грубо порубленные огурцы и помидоры, лежащие на тарелках.

Клычковатый подавал, истекая потом.

Нике стало не по себе оттого, что они внезапно вписались в это общество анонимных олигархов. Беседка была кованая, со множеством завитушек, просторная и с одного края прикрытая масксетью. Мангал и барбекюшница тоже кованые, и вся утварь висела на кованых загогулинах в виде разных животных и рыб.

Над рядом домиков порхали бабочки и летали пушки козлобородника, и вообще, глядя на этот укромный мирок, можно было подумать, что девяностые никуда не уходили. Не хватало только шансона из музыкального центра. Да, ещё тут не гупало, гора полностью гасила звуки порубежной арты.

Манюшка, расставив напряженные пальцы, разбирала рыбу от костей, Ника, положив себе один маленький кусочек, окидывала взглядом округу, проигрывая десятки разных сценариев, и про себя ругала Манюшку, которая хоть и любила «помоложе» но готова была остаться с этими мешковатыми кабанами.

Клычковатый повар, крупный, с золотой цепью и кудрявый, губастый, самый симпатичный, наливал вина в стеклянные бокалы, подкладывал еду Манюшке и обидно не обращал внимания на её прелести.