Книга Пойма. Курск в преддверии нашествия, страница 48 – Екатерина Блынская

Услышав это, Ника выбежала стремглав из хаты и побежала по двору, стукнув дверью подслушивающего Ёшу. Она не хотела ждать.

Она запрыгнула к отцу в машину, и они уехали.

А через день после возвращения в Москву её увезли в роддом и заперли там на долгих три месяца.

Когда родился Олежка, Ника долго смотрела на него. Она смотрела и думала, что это всё, конец. Этот мальчик, дитя любви, вокруг которого уже столько всего произошло, отнимет у неё будущее.

Ника брала его на руки и кормила, а сама гасла на глазах, как свеча, накрытая стаканчиком.

Ей потребовалось три года, чтобы заставить себя выйти из этого ступора.

Через три года она снова поступила учиться на журфак. Окончила его, когда Олежка пошёл в школу и поехала в первую свою командировку.

По сути, Олежку воспитывала бабка с дедом, пока дед был жив. А Ника работала и всякий раз, навещая Надеждино, где стоял брошенный дом умершей бабушки, где было столько воспоминаний, старалась не ходить в сторону центра, где между двумя липами спрятался домик Никитиной матери.

Ребёнка она записала на своё отчество и дала свою фамилию, потому что Никита больше не появился. В следующий раз она случайно увидела его в Кремле, в Георгиевском зале, на приёме через пятнадцать лет.

Ника снимала репортаж, Никита давал интервью её коллеге.

Ника не сразу даже узнала его, так изменился мальчик из далёкого рубежного села, где разговаривают на суржике и пешком ходят в школу через лес. Это был человек, который прошёл армию, окончил военную академию и теперь служил Родине далеко от её пределов.

Он не смотрел на журналистов. И Нику не заметил. А если б даже и заметил, то виду бы не подал.

Однако, даже Никита не знал, почему Ника тогда оказалась на том приёме, кто её туда допустил.

Где сломались деревья над водой, было то самое место, куда упали паникадила старинной церкви Вознесения Христова, отстроенной в камне в начале XIX века.

Чуть дальше вперёд, если от берега дать тридцать шагов по кувшинкам, на дне лежат сокровища и драгоценности. Это помнили старики, а молодежь совсем не ведала, что на месте jдежонковской дачки стола хорошенькая, белая, будто яичко, венчанная четырьмя маленькими луковками вокруг одной большой, церковь.

Говорили те, кто уже поумирал, что из подводной темноты видны были летними ночами огоньки того паникадила, которое, разумеется, не может светить под водой.

Там оно, угрузло в тину, поросло водяными листьями и плетением суровых верёвок лилейника.

И только ходящие поверх рыбы, иногда показывают утопленной святыне затмение солнца.

Там ведь всё иначе, на дне.

Там тайны, до которых не докопаешься. В зимовальной яме спят такие сомы, что страшно сказать. И немало погибших спят с ними в одной широкой постели дна, не зная ни помина, ни отпевания.

Над Каменцами, и на Песочке, и на Долине, часто купались, там было можно. Но Ника только ходила вдоль берега и искала одно место, впадину или яму. Место, где умер её прадед.

Никто уже не мог сказать, где это место. Только по подземельному стону, знаку, качанию лозяной ветки она могла понять, что оно тут. Неотпетый, холодный и голодный. Жертва сорок шестого года. Когда бабушку Ники, Евдокию, угоняли в Германию со станции, грузили в вагон, прадед последовал за ней. Евдокия попала в трудовой лагерь, старик в концлагерь, как выяснилось позже, вовсе не в Германию, а в Щигровский уезд. Он выжил там, хоть это и было почти невозможно. И до последнего дня не знал, что его младшая дочь была освобождена советскими войсками и вскоре вышла замуж.