Книга Пойма. Курск в преддверии нашествия, страница 51 – Екатерина Блынская

Не раз её хватали за волосы замужние бабы, не раз её, побитую, видели недалеко от кладбища с сигаретой в зубах. Она была боевая девка и в Москве хорошенько преуспела, всё у неё сложилось, кроме личной жизни. Она была младше Ники на три года, Никитина ровесница.

Ника принесла кексы и чай с собой, но Кошкодёриха убрала всё в буфетик, чтобы накормить Аньку.

— Тут видели тебя, гуляете опять с Никиткой? С соседом моим? – и вцепилась любопытно в лицо Ники колючками мутных глазок.

— Книжку собираю. Спрашивала про оккупацию, про разное. А сейчас совсем интересно так получилось, что и у меня дело, и у него дело. Одно дело, выходит. Он мне и рассказывает.

— Говорила его мать, шо у него денег… во-о-о… и шо он спит на доллерах. И шо, не помогает сыну-то?

Ника вспыхнула:

— Давайте не будем. Давайте вот о чем… я спрошу, а вы говорите мне.

— Он борзой стал. Як приедет на своей машине, так ставит у меня прямо перед палисадником, прямочки тут. К окнам жопой. Я ему гутарю, Никита, убери машину, ходить негде, курей передавишь, а он нет… Особенно пьёт, ой пьёт. Ото як приедет, як напьется…

— Не надо… Мне сказали, что вы что-то мне расскажете про оккупацию.

— А шо я расскажу, мне два года было только.

Кошкодёриха оперлась повисшим лицом на ладони.

— Может, мать что помнила?

— А як же, мать помнила.

— Ну, говорите. Я буду записывать.

И Ника, не умея убрать с лица красноту, включила диктофон.

— Ну самое древле, шо я помню… то… вот тут немец зашёл.

Тогда берег был голый, пелесый. Мы на ём сажали огороды, по ту сторону дороги, к берегу. Река быстрая была. Дуже быстрая, шо коровы плывут на выгоны, дак сносило их.

И вот як лёд, тут любое деревцо сносило в водополье тож. Не росло по берегам. А вдаль было видно аж до Рыльска, а там маковки сверкают… Там же таки хорошие высокие костёлы…

Степь. Теперь уж там сажают, а в те годы мы из этого окна смотрели весной на степь, як рясно вона цвела. Тай степи нема. Распахали.

И немец тихо зашёл. А утром глядим вот, едут по селу их машины, их техника, маршируют в сером все, молодые.

Своротили они усех с хат, значит, было лето. Кто пошел землянки вырыл, кто в сараи, кто на сено-валы.

А в домах они разместились.

И вот был случай… они принялись всю посуду забирать себе. И стряпали им наши бабочки.

Наши поняли, шо это, все чугуны позарыли в огороде, шоб не отняли. А у нас в хате стал охвицер. И бабка с матерью ему стирали и стряпали тож. Вот вони тильки пришли да попросили йисты. А у нас немаэ ничого. Они вроде свое шо-то достали, курицу поймали, ни то… Як-то поизготовили, вобщем. И бабке моей говорят: дайте нам каву. Якысь ещё каву? Горшка нет, шоб готовить.

А они ярятся. Каву просят. И бабка побежала, думала вырыть чугуны, и ей под ноги попадается горшок для ссанья.

Поняла ты? В который дети ходили. Вона его чутка обмыла и понесла в хату, каву варить. А каву-то ей дали таку тож вонючую, якой-то порошочек. Вонато шо? Каву и каву. Всыпала, залила водою… Вона не знаэ, шось такое, николи и не бачила! Потом приходит и говорит: як же цая кава смердит! На всю вулицю!

Ника, представив такое, улыбнулась.

— Да… история… А как немцы себя вели?

— Хорошо вели. Церкву даже не тронули. Пошли смотреть они, шо там есть, а там ничого не осталось, наши-то давно все потопили на Каменцах… А я помню, охвицер як выйдет в огород, где матерь моя с бабкой пороются, ляжет такой под грушенькой, та меня к себе посодит рядом и плаче, плаче… глядя на меня. Потом убили его, сказали мне. Дочка у него была моего возраста. Вот он меня вроде своей дочки считал. Пришёл вот, помереть сюда… значит… А потом немцы казали, шо скоро будет наступление и надо уходить мирным жителям.