Книга Пойма. Курск в преддверии нашествия, страница 46 – Екатерина Блынская

— Ты во сне говоришь не по-русски.

— Я учился думать на другом языке. Видимо… это осталось.

Никита снова поймал её руку и сжал.

— Ничего мне не говори… мне… больно слышать то, что, я знаю, услышу от тебя. Мне заранее больно. Не делай мне больно. Эти слова слишком…ну, слишком человеческие, что ли… А я тебя за эти годы никак, кроме божества, не представлял…

Он поправил волосы Нике чернолаковым пальцем протеза.

— Пока я не вернусь к тебе, буду там… ты тут… без меня. Я должен дожить свою судьбу, но если я её проживу, со всем рассчитаюсь, Бог даст нам светлое время, и мы встретимся и будем вместе. Только не сейчас…

— Ты можешь не оставлять меня.

— Я не могу тебя туда взять. Там смерть. Тебе там нечего делать, не разделять же…

— Но ты можешь остаться со мной, здесь. Здесь тоже скоро начнётся война…

— Нет. Я не могу остаться. Я не для этого родился. Да и не будет тут ничего. Если бы что-то готовилось, уже было бы… Но нет. Да и скоро всё закончится. Год, два… И всё, наступит мир. Я так думаю.

— Ты же знаешь. Что подвиги ваши обесценят. Это всё политика. Это всё их игры. Это они друг с другом занимаются…

— Все это понимают. Только это тут игры. А там… это первобытное. На тебя с оружием, ты видишь врага, убиваешь его. Ты видишь смысл, рядом, он есть. Ты его видишь. Его кровь, его смерть. И если ты там умрёшь, защищая даже себя… товарищей от врага, это и есть смысл. Он короткий, некрупный… нерастяжимый. Это просто, как «да» и «нет». А то, что игры… Политика… Они здесь, а мы там. Отсюда всё видно иначе. Надо научиться, Ника, не раздражаться видом мирняка. Иначе у тебя съедет крыша, гнев тебя высосет по кровинке.

— Завтра Манюшка будет тут зависать.

Никита пожал плечами:

— Пойдем плавать.

Ника вздрогнула:

— Холодно…

— Я тебя согрею.

— Да, я сейчас оденусь.

— Зачем? Два часа ночи. Спят даже комары.

Никита схватил её за руку и потащил за собой к реке.

Река была совсем рядом, почти под баней. Парила нагретой за день водой. Никита у берега уже взял Нику на руки и шагнул в воду. Далеко на горизонте чуть видными огоньками горел вражеский берег. Поднимался дым, и будто бы гром собирался, и рассеивался, и вновь собирался.

— Там жизнь идёт… Ту жизнь я понял и люблю. А эту Никак не постигну… – сказал Никита, внося Нику в реку. – Плывем на тот берег?

— Там всё заросло. И… там наши вчера ездили, минировали.

— Ничего, я знаю, где выйти.

И они мерно поплыли, без плеска, как умеют плавать только люди, которые ни от чего не спасаются.

* * *

Сын Олежка дал прикурить Нике с самого рождения. Они сразу попали в больницу, где пролежали несколько недель на докорме. Нике тогда исполнилось двадцать два года, она оканчивала институт.

Ни о какой журналистике не думала, поддерживала физическую форму почти до самых родов, надеясь, что Никита будет ей волшебным образом помогать.

Но не успела Ника родить, как Никита ушёл в армию. Он не поступил, и его забрали осенним призывом.

Попав в армию, Никита перестал общаться с Никой. Он, как сквозь землю провалился. Ни писем, ни звонков. Уже после Ника узнала, что Ёша постарался, да и мать тоже. Наговорили на Нику с три короба. И даже предоставили некие доказательства. Вместе с тем, родители Ники тоже были против мальчика, который ещё нигде не отучился и никем не стал. Для своей дочери они хотели другой жизни и другого жениха.