Книга Записки времён последней тирании. Роман, страница 32 – Екатерина Блынская

Его вырвало – и только, но он – жив.

— Ты переел.– ворчала Агриппина, вместе с постельничими меняя ему подушки и я присоединилась к ним.– И, верно, перешёл на килики, обойдя моё предупреждение. – сказала она, спокойно оправляя волосы, который расплелись в сплошную рыжую волну и чуть не падали в Клавдиеву блевоту, разбросанную по ложу.

Тот слабо улыбался, так- же лёжа, подёргивая глазами и чуть слышно бормоча.

— Ты была права, а я – перешёл на килики. – ответил он, хватая жену за запястье.– А ты… ты меня отравила, да?

Агриппина легко убрала руку и дала рабам убрать его, обмыть и перестелить постель.

Я носила воду из имплювия.

— Нужно промыть тебе желудок, или опять начнутся боли.– Сказала Агриппина равнодушно.

— Принесите тазы, миски и… килики. – поиздевалась она.– С водой. Будем промывать Императора.

Нерон тоже всполошился вместе со всеми. Он бежал как раз мне навстречу, из своих покоев, по едва освещённому переходу. Его стройная фигурка, ещё не потерявшая юношеской легкости, быстро приближалась к покоям отчима. А Британник спал.

— Матушка, – горячо зашептал он, – кто это поднял всех среди ночи? Что случилось?

Мать схватила его за плечи и прошипела:

— Иди, и промой ему желудок. И будь с ним, как сын. Пусть Британник спит, а ты, пасынок, бди. И бди так, чтобы дядюшка уже не увидел утра. Ты понял меня?

Я кинулась к ним с круглыми от ужаса глазами.

— Но этого нельзя! Нельзя! – шептала я.

Агриппина цыкнула на меня.

— Цель оправдывает средства, девочка.

Я так испугалась за Нерона, что сейчас жаждала только того, чтобы Клавдий поскорей прибрался.

Однако, метался весь дворец. И Нерон ещё раза два пробегал мимо, рассказывая с возбуждённым хохотом, как Клавдий всё блюёт и блюёт, и как он ловко всыпал ему свой любимый порошочек прямо в воду для промывания…

Наутро всё было кончено.

Я долго сердилась на свои ногти, которые, как – то, неохотно, царапали мне лицо в знак скорби. И, распустив волосы, качаясь и вопя, долго играла пальцами, чтоб найти достойную им позу выражения отчаяния и горя… так мне хотелось проводить Клавдия достойно… Но из зеркала на меня глядела прекрасная девица, у которой не горе, но торжество рвалось из глаз искрами. Я за всё теперь буду награждена! Это – мой триумф… Я лишилась патрона-императора, но я обрела любовника – Императора!

И подарок Нерону к семнадцатилетию… Уж он распорядится Римом!!!

Кузя обвешала старую грудь массивными бижутериями, накрасила губы ярко – розовой помадой и пришпилила чужие волосы.

От этого она становилась ещё более ужасной. Платон прекрасно понимал, что вынужден дотянуть до премьеры, а потом… А потом бежать, если всё сложится.

На вечер поэта Каминского пришла половина труппы. Сам этот Каминский был страшный хам и трепло, но он написал очередную великую вещь. Все вынуждены были пить с Каминским, хвалить его, восторгаться его идеями и образами. Одному Платону грезилось залезть в какой – нибудь тёмный угол, с бутылкой водки и сидеть там, как в бочке Диогена, пока его не начнут разыскивать.

Кузя привела его. Точнее, он привёл её. В чёрных перчатках по локоть, в шёлковом красном платье и с шиньоном на голове. Кузя была похожа на хорошо сохранившуюся мумию или на жену французского Президента Макрона.

За глаза её так и называли в последние месяцы: Макронша. Это страшно веселило актрисулек и костюмеров.