Книга Записки времён последней тирании. Роман, страница 34 – Екатерина Блынская

— Вива сказала, что ты домой не приходил.

— Нет, не приходил сегодня. – подтвердил Платон.

— Он тут ночевал… – сказала Анжела.

Цезия Третья упёрла руки в боки.

— Я что, дура? Думаешь, не вижу?

— Тамара, едем уже.– растерянно сказал Платон и обернулся к Анжеле.– Я опоздаю на репетицию. Но ненадолго. Мне нужно заскочить в одно место.

— Хорошо.– кивнула Анжела.

Платон послушно поплёлся за тяжеловесной Тамарой.

Они спустились вниз, не говоря друг другу ни слова и только в машине Платон спросил :

— Вива знает, что наш брак на ладан дышит?

— Знает… – вздохнула Цезия Третья.– Я ей сказала, что ты козёл.

— А зачем? Мудрая мать?

— Чтобы тебе было стыдно! Козлу!

— А это ничего, что я, как бы, выполняю все свои супружеские обязанности… и всё такое…

— Всё такое. Поехали!!! Всё такое!!!

Подбородки Цезии затряслись. Новый льняной костюм, плотно охватывающий её выдающийся живот натянулся от булькающего смеха. Из головы полезли горгонические змеи.

Платон замер.

— А… это что у тебя… что у тебя? – спросил он речитативом.– Что у тебя?

— Что, Платон? – испугалась Цезия Третья.

Платон стал отмахиваться от Цезии, расплывающейся в бесформенную жирную каракатицу.

Он затрясся, вжал голову в плечи и схватился обеими руками за руль.

— Отпусти меня! Отпусти, пожалуйста! – крикнул он.

— Идиот! Что вы там употребляли!

Цезия Третья испугалась ещё больше. Она выпрыгнула из машины, с яростью ударила босоножкой по колесу и ушла в сторону проспекта ловить такси.

Платон выдохнул.

Змеи и каракатицы пропали. Впереди, за лобовым стеклом на арке Императора Тита сидели два стервятника и тёрлись красными шеями друг о друга. За аркой, пинии, покрытые зеленцой первой листвы, как нежным загаром, в рассветных лучах солнца, выстроились идеальной перспективой, чтобы слиться в один зелёный пролесок за садами Марциала.

— Горе сабинянкам, Рэма сыны взнуздали своих жеребцов крутолобых… – прошептал Платон и выехал с парковки.

* * *

Платон боялся ехать домой, поэтому поехал к Кузе, на Бауманскую.

Он очень ожидал застать её одну, но дверь открыл какой -то кудрявый молодец в полотенце, едва держащемся на чреслах.

— Елена Дмитриевна дома? – спросил Платон, задыхаясь и, не дождавшись ответа, отодвинул молодца, как статую, перекрестил ларарий и вбежал в спальню Кузи

Та уже не спала, а так – же неоригинально завёрнутая в полотенце, над которым вилась вытатуированная на левой груди надпись: «Узус эст оптимус магистер», сидела среди разобранной постели с круассаном в руке.

Перед Кузей на овальном подносе стояла чашечка на блюдце, её любимая чашечка из кузнецовского фарфора, зелёная, с волнистыми краями.

— А! – подняла руку с круассаном Кузя и с него полетели тонкие лепестки теста.– Иди, иди как сюда! Дима! Сделай Платону латте!

Молодец, названный Димой, не изменив мраморного выражения лица, кивнул и исчез на кухне.

— Ну? – улыбнулась Кузя, когда Платон сел на край кровати.– Чего ты притащился сюда в такую рань? Опохмелиться?

— Ты же знаешь, что я не пью… с утра…

— А… да? Уже не пьёшь? Завязал?

— Давно уже.

— Ну а то, что ты вчера устроил у Каминского, что?

— А что я устроил? – чистосердечно спросил Платон.– Что- нибудь страшное?

Кузя пристально взглянула на Платона, сощурив глаза.

— Ты вместе с Каминским бил о голову бутылки. Ты поспорил с ним, что разобьёшь одну… А он сейчас в больнице, из- за тебя, с сотрясением мозга. А потом ты хотел замотать его в скатерть!