Книга Записки времён последней тирании. Роман, страница 30 – Екатерина Блынская

А ведь Клавдий слыл дураком для всех вокруг, как и всякий дурак в глубине души считая остальных глупее себя, тем самым уподобляясь беззубой змее, которая потеряла своё единственное оружие, и надеется теперь только, что случайно не задавят её, полагаясь на свою пронырливость и гибкость. Таков и Клавдий: врал, молниеносно и внезапно, искусно придумывая, по нужде уворачиваясь, скользко, и всегда удачно.

Но прикидываться дураком, ещё до того, как он стал Императором после Тиберия, было ему любо. Тут сыграл и случай, ибо, после правления тиранов, даже дураки видятся народу избавителями.

Вот так оно и вышло.

Ведь наш Город – он глуп. Его разум – это разум черни. Его глаза жадны, и они алкают зрелищ. Это глаза толпы. Лицо его – это не Квирины, чистота и аромат, а Коровий рынок, закровавленный Цирк и вонючая Субура: вот там Город живёт и дышит, прерывисто и жадно. Город – это раззявленные рты нищеты и голодранцев, это мельтешащие клиенты, плебеи и трибуны. А высокие сердцами и думами выдавлены из тела города, как нагноившиеся занозы. Нобилитет так- же далёк от тех, кто может одним хлынувшим наплывом снести его дворцы и сады, лишь только почувствовав спазмы голода, оказавшись без раздач… И весь этот котёл варит и кипит. Всеми днями и ночами. Таков Город.

Хорошо рассуждать о том, что Рим – Город Божественный и Великий, любить его зной, журчание общественной воды в фонтанах, красный кармин избирательных кампаний на выщербленных стенах домов, его придирчивых сплетников, сидящих во фруктовых лавках Аргилета… Я любила даже пыль Рима, которая никогда не украшала моих ног. И говор толп, виденный мною из просторного окна, выходящего на Форум, тоже был мне любезен, как живоносный исток, но только потому, что я сама никогда не была в толпе.

Я всегда страдала от одиночества, даже находясь среди людей… ибо была лишена свободы с детства.

Тот, кто хлебнул этой горькой истины, никогда не отрезвеет.

При Тиберии мы могли ждать жестокости, при Гае – неожиданности, а при Клавдии – всего. То, что вчера было плохим, сегодня становилось хорошим, а назавтра вообще забывалось намертво. « Как? Это сделал я?»: Спрашивал Клавдий и тут – же отрекался от собственных поступков.

О, как он бесчинствовал! Он, впадая в гнев, был неумерен. Но, к ужасу всех, и находясь в покое, он был ещё неумереннее. Он творил безобразия, конечно, несравнимые с Гаевыми и Тибериевыми, тогда было намного хуже… Но все его безобразия блистали мраморным лицемерием.

Если Гай их творил от души, не стесняясь, не боясь и не стыдясь, удовлетворяясь и наслаждаясь ими, то Клавдий всё делал, то исподтишка, то, чтобы сохранить лицо, тайно.

Ну, будет об этом…

* * *

Мой господин, теперь зовомый Нероном, заимел сильного соперника. Этого Британника. Да, Британник был сказочно хорош собой… он просто очаровывал сходством с матерью, Валерией Мессалиной, с её пухлыми губами, ровным носиком, тонкой красотой, которая могла родиться разве что от подобной же красоты. И губя его, Агриппина не пожалела этот чудный цветок его невинной красоты, сорванный и брошенный в тлен.

Какие – уж тут Гемонии Тиберия могли сравниться с её тогдашней жестокостью!

Ведь она позволила собственному сыну убить его, а могла бы и подумать…

По сути, все правления начинаются с того, что людям замасливают глаза, обещая раздачи и дары.