Онлайн книга «Счастье со вкусом полыни»
|
Вот олух рыжий! — Ефим, погоди… — Угомонись, баба. Ум твой скуден, мало что понимает. Не тебе указы мне давать. — Ты… ты… – Анна потеряла дар речи. Муж, растянувшийся на лавке, походил на кота, что недавно ластился, мурлыкал, а теперь цапнул за больное место. — Прав твой муж, – вступил в разговор Тошка, прихлебывавший молоко с ржаными сухарями. – Баба должна слушаться да кланяться мужу своему. Отец Евод говорил, что вся мудрость записана в «Домо…строе»[60]. И там все умно: должен муж жену наказывать да уму-разуму учить, а жена мужу – кланяться. — Ах вот вы как! Кланяться? – Анна согнулась до земли, аж в становом хребте[61] что-то щелкнуло. – Мы-то поклонимся, а вам каково придется, без нас-то? Оба глядели с недоумением: мол, о чем баба говорит? — Вот тебе угощение, муженек! – Анна опрокинула миску с молоком, благо осталось на донышке, на Тошкины порты. – Ты, братец, молчал бы! Приютила на свою шею! Она схватила спящего Антошку, подцепила по дороге ворох тряпиц, ушла из дому не оглядываясь. Ефим Клещи, ямщик государев, должен место свое знать! Весь день провела на поле, сажала репу, редьку, чеснок, кормила сына и проклинала мужскую глупость. Машка-пермячка, углядев ее, принесла пирог с пистиками – так звали местные побеги молодого хвоща. — Ырош, – протянула Анне бутыль с овсяным квасом и села рядом, на траву. — Хорош ырош, – хмыкнула та и допила квас. – И чего я к тебе цеплялась? Маша, ей-богу, прости. Пермячка скромно улыбалась и молчала. Когда-то Анна ревновала ее к мужу своему, изводила, говорила пакостные слова, возводила напраслину. С Маши все стекало словно с гуся вода, шла она дальше, тихая, размеренная, работящая. * * * Велика сила слова. Оно может исцелить, словно живая вода; может жизни лишить; может на дорогу верную вывести. Аксинья шла к Степану и верила в силу целебного слова. — Ты? – Он положил перо и воззрился на нее. – Что надобно? Вольную для паренька из Еловой? — Ты сказал «нет». Так и просить незачем. — Ишь какая разумница. Не узнаю тебя, – по привычке насмешничал Степан. Зачем она пришла? Сама толком не знала. Оттого, что не могла иначе… И тревожилась за неспокойных своих односельчан. — Приходили известия, что в Еловой мужик умер? Георгием Зайцем зовут, алтарник. — Ты подожди, мне грамотку дописать надо. – Он и не слушал. Женщина покорно ждала, пока он закончит сражение с пером. По всему было видно, шуя плохо слушалась Степана, он чертыхался. — Дай перо, – повинуясь внезапному порыву, попросила Аксинья. — И что ж ты с ним делать будешь? Грызть? Сколь многого Степан не знал о ней! — Дай. Степан протянул остро отточенное перо, бумагу, подвинулся, освободив на лавке место – узкое, но ей и того довольно. — Говори, что писать. — С тех солеварен пятьдесят пудов… — Не поспеваю за тобой! Тот хмыкнул и продолжил медленнее: — …надобно отправить в Тюмень да государеву человеку сказать: «От Строгановых та соль». Аксинья видела, что мужчина со всевозрастающим любопытством следит за движениями пера в ее руке. Не выдержав, подскочил с лавки, встал за спиной, облокотившись шуей о стол. Горячее дыхание щекотало шею, слишком внимательный взгляд заставлял трястись и так неуверенную руку. Лужа, черные буквицы куда-то вверх поползли, но она продолжала писать. И наконец вывела последнее слово. |