Книга Счастье со вкусом полыни, страница 67 – Элеонора Гильм

— Учудил Штепка какую пакость? – нарушил долгое молчание Потеха.

— Ты не спишь? Да не будем о том…

— Ни с кем ты печалями швоими не делишься, так куда тяжельше.

— Кому печали мои нужны? – Аксинья повернулась и поглядела на деда. Тот сидел, перебирал зачем-то плети лабазника, нюхал каждую, откладывал в сторону те, что ему не пришлись по нраву.

— Не хошь – не говори. А я тебе историю одну рашкажу. Да? – Аксинья кивнула, и старик продолжил. Речь его потекла иначе, и шипения не слыхала, и пред знахаркой словно сами собой разворачивались события.

— Жил да был в богатом доме мальчонка. Хороший, сильный, честный. Ничего худого нельзя было в нем сыскать, может, нахальства немного. Да только судьба посмеялась над ним: мачеха, своевольная, гордая, невзлюбила его сразу. А с чего любовью пылать? Привел своего сына ее грешник-муж да заставил растить. Однажды мальчонка сотворил неслыханное: позвал с собой на речку братца младшего, Ваньку – не старше этого постреленка, – махнул старик на Игнашку.

Старик пошамкал, отогнал овода, что пытался впиться в сочную щеку мальчишки, задумался о чем-то.

— Дальше что? – не выдержала Аксинья.

— А что? О чем я? А-а-а, Штепка… Мачеха хватилась, крик подняла, да не зря. Утоп тогда законный сын, наследник богатства. С мальчонкой тогда что только не делали: в подвале с крысами запирали, на воде одной держали, били так, чтобы следов не оставлять. Я упросил дьяка написать об издевательствах. Чудом батюшка его, Максим-то Яковлевич, не опоздал, – сбился старик с былинного тона. – Выручил Степку. Долго откармливали, отпаивали. После того мальчонка еще упрямей и нахальней стал.

— А мачеха?

— Марья-то Михайловна? Она с горя чуть умом не тронулась. Потом угомонилась – других родила.

— Как мальчонка утоп?

— Дитя, известное дело. Бегал-бегал да в воду залез. Штепка, вестимо, с кем-то в кустах тискался. Он завсегда такой был, таким и остается. Знать должна, что для мужика это как – прости, Господи – в нужник шходить. Так-то.

Аксинья молчала. Откровения старика повергли ее в оторопь. Все знал Потеха и подталкивал ее к верному решению. Не горячиться, не изрыгать злые слова, не мстить.

Откуда силы взять, чтобы не смириться ради живота своего и дочери, не стерпеть, а от сердца простить, не таить обиду?

Того Потеха не сказал.

* * *

Анна Рыжая не могла наглядеться на мужа. Каким чудом – заступничеством Ефимия Великого, не иначе – он вернулся домой.

Ямщик – дорога многотрудная: зимой мерзни, летом мри от зноя да знай подстегивай лошаденок. Но помнить надобно закон: всякому свое место. Задирать нос, мнить себя пупом земли, дерзкие словеса говорить человеку, что высоко сидит, – великое смятение против Божьей и царевой воли.

Промыла Анна мужнины раны настоем подорожника, крапивы и кровохлебки (вспомнила добрым словом Аксинью-знахарку), постирала и залатала одежку, гладила мужа по рыжей головенке.

— Ефим, обещай мне, – начала она разговор следующим утром.

— Что? – Он лежал на животе, открыв взгляду исполосованную спину.

— Не будешь дерзостным и резким… Вспомнишь про жену свою, сына – поступишь по уму. – Антошка громко гукнул, подтверждая истину материных слов.

— А может, мне зад лизать да господским исподним слезы вытирать? – Фимка ударил кулаком по лавке и поморщился.