Книга Счастье со вкусом полыни, страница 65 – Элеонора Гильм

Лукерья от слов его запунцовела, точно наливное яблочко с приволжских земель, то ли от радости, то ли от стыда – неспроста про тухлое мясо упомянул Строганов. Аксинья после минутного замешательства отцепила от пояса тяжелую связку, отдала Лукерье. Сердце сжималось от досады.

Степан кивнул бабам и показал Голубе на запотевший кувшин: наливай.

Лукерья поклонилась, легко, словно змейка, Аксинья поймала себя на вздохе: ей бы так, вернуть молодость да красоту.

— Степан, разговор у меня есть.

— До завтра терпит он?

— Нет, много времени не займет.

— Говори. – Голуба тем временем налил светлого, янтарного вина в чарки, оба успели чокнуться, отпить и отломить черного хлеба.

— Есть в Еловой парнишка один… Надобно ему вольную.

— Надобно. С чего бы? – Строганов хрустнул молодым луком.

— В семье у него разлад, с отцом не ужился.

— Так пусть в другой дом съедет.

— Прошу тебя… Прошу, Степан.

«Смилуйся, помоги… Ужели мои слова для тебя ничего не значат?» – билось в груди.

— «Никаких вольных для людишек», – сказал отец. Его указания надобно свято блюсти. Аксинья, не обижайся.

Она все стояла и смотрела на Хозяина, точно можно что-то было еще изменить. Тоска сковывала сердца, сказал бы доброе слово…

— Аксинья, иди, – мягко сказал Голуба. Глаза его были столь печальны, губы сложены не в улыбку – грустную гримасу, что захотелось подойти, обнять друга.

До полуночи пировали, бесконечно и бурно что-то кричали, посылали слугу за вином. Аксинья не подслушивала, но уловила среди громких слов, сыпавшихся в сени, «обвинение», «остяк», «детоубийца». Мужчины часто скрывают правду от жен своих, таят ее глубоко в сердце, а потом, когда оно рвется на куски, жаждут исцеления и женской нежности.

* * *

Ямское селение Глухово видело уже десятый сон, когда крепкий мужик, чуть пошатываясь, прошел мимо домов и постоялого двора. Луна изредка проглядывала через лохматые тучи, позволяла разглядеть, что рубаха его свисала клоками, порты были изляпаны и порваны, словно у последнего бродяги. Собаки лениво загавкали, но скоро угомонились, видимо учуяв своего.

— Нюра-а-а, – мужик неожиданно громко крикнул и ударил кулаком по мощным, словно крепостной тын, воротам. – Открывай, муж вернулся!

— Ты чего ор поднял? Фимка, бедовая голова. – Мужская рука ловко открыла мощный засов, втянула крикуна во двор.

Несколько мгновений двое разглядывали друг друга: рыжеволосый крепыш и стройный, словно отрок, темноволосый молодой мужик. Чувствовалось, что нет меж ними согласия и неистовой любви.

— Рассказывай, родич, как уцелел после такого бесчинства, – хмыкнул темноволосый и неожиданно обнял рыжего. Тот после небольшой заминки стиснул его бока, даже в порыве чувств поднял над землей и прокрутил, точно девку, да только быстро отпустил и скривился от боли. – Воняешь ты, в баньку надобно.

Дурно складывались отношения меж Тошкой, сыном Георгия Зайца, и Ефимом Клещи, мужем сестрицы его. Слова друг в друга бросали, кулаки распускали. Да только в народе говорят: дерись, бранись, а за своего держись.

— Банька – первым делом… Несколько дней в сыром остроге, удар кнутом – и свободен, смерд. Вот так, Тошка – темная головешка.

— Ефим, родной мой! – Из дома выскочила зареванная молодуха, подскочила к рыжеволосому, упала в ноги как подкошенная.