Книга Счастье со вкусом полыни, страница 62 – Элеонора Гильм

— Если не рассказывала, значит, не было в том нужды, – оборвала дочку Аксинья. – Митя, может, и вправду человек затейливый, но лучше бы он поскорей уехал.

— Уехал? Да как же так! Неужели ты по родичам не скучала?

— Дочка, долгий и тягостный разговор. Много всего было.

— Так расскажи мне!

— Что прошлое ворошить? Было да прошло. А ты, Нюта, с Митей говори да о словах своих думай.

— Мамушка, он в гости меня звал. В Устюге ярмарка летняя, такая, что ох…

— Не пущу. Ярмарки в Соли Камской пышны да веселы. И того хватит.

Аксинья ушла и не взглянув на дочь. Знала она, что синие глаза сейчас гневно впиваются в материну спину. Отчего такая строгость?

Пора бы сесть и рассказать дочке обо всех ее бедах, о том, что происходило с ней за последние двадцать лет. Иль рано вываливать на дочку бадью с помоями? Еще пару лет обождать.

* * *

— Не мог ты батюшку убить, не мог… Тошка, нет, не может такого быть. – Анна, Рыжая Нюра, повторяла эти слова бесконечно, словно они, затверженные не одну дюжину раз, чудом могли обратиться в истину и возродить отца.

— Нюра, Нюра, ты слезы-то угомони. Сынок, на тебя глядючи, тоже сырость развел.

— А как? Я разом и без мужа, и без отца осталась… И ты, что с тобою-то будет? – Нюра вновь захлебывалась, рыдала, икала, Тошка неумело ее утешал.

Второй день гостевал он у сестрицы, воздавал хвалу странному обычаю ямщицкого поселения строить избы в некотором отдалении друг от друга и возводить высокие заборы. Ни в одной из окрестных деревушек его появление не осталось бы тайной: увидели, услышали, сунули любопытный нос. А здесь, в Глухово – глухом месте, он остерегался, за ограду не выходил, надеялся, что никто не прознал о его появлении. «Словно тать, разбойник, прячусь», – горестно думал он. Но сестрино горе вымыло из души всю жалость к себе, страх, ожидание расплаты. Он беспокоился за Нюру.

Бездействие угнетало Тошку: не жуткая история с отцом, оседлал бы сейчас коня да поехал в Соль Камскую, вызнал все что можно. А сейчас… Он томился от неизвестности.

— Если бы с батюшкой что случилось, за мной непременно послали бы. Я дочь родная, как не известить!

— Может, не успели, не подумали…

— Ага, и Таська твоя забыла про меня. – Анна даже попыталась улыбнуться.

— Моя?!

— Ой, мож, меня ударишь?

— Тьфу, пакостная ты девка!

— Не девка я, баба. Забыл? – Скоро они оба уже хохотали друг над другом. Когда они болтали так легко, озорно, как в детстве, обоим казалось, что они по-прежнему молоды, что жизнь их легка и беспечна.

— Что ж я хохочу-то? Как можно? – спохватилась Анна, но вместо того, чтобы вновь залиться слезами, захлопотала по хозяйству: горе горем, а обед сам не сготовится.

Аксинья третий день избегала Степана – ходила по закоулкам, благо в огромном доме хватало места для переходов, сеней, завалуш и клетей. Порой ей казалось, что она не знает всех потаенных мест хором, так они были велики.

Строганов не замечал ее глупых уловок, в опочивальню не звал, снадобий не просил, целыми днями пропадал где-то. По обрывкам разговоров его с Голубой и Третьяком Аксинья понимала, что с товарами, доставляемыми через Верхотурье в сибирские остроги, случилась какая-то беда: то ли напали инородцы, то ли груз подтопило в одной из рек, то ли приключилось то и другое разом.