Книга Счастье со вкусом полыни, страница 61 – Элеонора Гильм

— Что это? – Аксинья при неверном пламени свечи пыталась разглядеть отметины на его плечах. Небрежно швырнула кувшин – тот звякнул обиженно, но толстый ковер спас его. Задрала рубаху…

Свечу. Да поближе.

Он спал крепко, словно мальчик, свесив руки с широкой лавки. Аксинья, глупая, разглядела все и тихо вскрикнула.

Десять дорожек, царапин, пересекали спину от хребта к лопаткам. Не кошка то была, не диковинный зверь. Она медленно поставила свечу, села на краешке лавки и долго глядела на спящего мужчину.

Изменил. С бабой кувыркался – да так, что драла спину обеими руками, не жалеючи.

А чего она, нищая душа, ждала от богатея да курощупа? Чудом верным да заботливым станет? С невенчанной да неженой? Разом про всех молодух забудет? Да в один день и один час помрут они с Аксиньей?

Смешно, кабы не было так грустно.

* * *

Посреди ночи в ямском селении Глухово поднялась суета.

В каждый дом стучали люди из Соли Камской, кричали: все на сход. Заспанные ямщики – в домашних рубахах, криво натянутых портах, со всклокоченными волосами – потянулись к дому старшего, Никифора Крапивы.

— Супротив государева человека учинено было бесчинство. Велено разыскать преступника и привезти в Соль Камскую. – Высокий тучный пристав перевел дыхание, и Крапива не преминул воспользоваться заминкой:

— Что такого страшного учинил-то?

— Не вашего ума дела.

— Как так? Я над ними старший, надобно сказать.

— Государев человек тот сам на рожон лез, пакости говорил не смолкая, – нахально закричал рыжеволосый крепкий мужик.

— Ефим Клещи, ты, что ль, учудил? – покрутил плешивой головой Крапива. – Эх, дурилка!

— Я, скрываться не буду.

— Сознаешься в учиненном злодеянии?

— Сознаюсь.

— Хватайте его! – кивнул двум тощим подручным пристав.

— Фимка, а чего ты с ним сделал-то? Скажи, не томи, – попросил один из ямщиков.

— Побил да в женское платье обрядил, – загоготал Фимка, и следом захохотали все ямщики, и даже Никифор улыбнулся. – Ничего худого не сделал. Оставил того крикуна посреди дороги, матом добрым обложил. Будет знать, как ямщикам…

— Замолкни, – рявкнул пристав и грубо толкнул его.

Хохот сразу стих, и каждый из собравшихся подумал: а чем грозит случившееся Фимке? Был он задирист, не лез за словом в карман, мог в лоб дать без промедления. За честность и силу уважали ямщики.

Некоторое время спустя в избе, что ютилась на взгорке, раздался громкий вопль:

— Фимка, да как же так?

До самого утра в окошке виден был свет от нескольких лучин, слышались женские рыдания и тонкий плач ребенка.

* * *

— Мамушка, ты все пироги из печи вытащила. И с ухватом битый час стоишь.

Аксинья подняла глаза на дочку, не понимая, о чем та говорит, чего хочет.

Нютка подошла к ней, обхватила руками, и Аксинья, вынырнув наконец из оцепенения, глубокого, точно омут, заметила, какой крепкой и высокой стала дочка – скоро ее перерастет, Степанова кровь… Споткнулась об имя. Окаянный, исцарапанный!

— Заболела? А?

И что ж дочка так печется о ней? Откуда недетская забота? Аксинья усмехнулась: неспроста Патрикевна ведет такие медовые разговоры. Ох, хитрюга!

— Здорова я пуще прежнего, дочка. Забот немало, мужиков полон дом, оттого и устала мамушка твоя.

— Ты про сестру свою старшую, про родичей из Устюга не рассказывала мне. А они такие… Митя столько знает!