Книга Счастье со вкусом полыни, страница 101 – Элеонора Гильм

— Иголка пропала, может, нечистый утащил?

В четыре руки они с Лукашей обшарили все щели, нашли потерю меж полом и стеной. На радостях Нютка сплясала, а старшая подруга смеялась, глядя на ее выверты.

— Не успею я пелену к Покрову вышить! Я обет дала, Бог накажет меня. Лукерья, что ж теперь будет?

Нютка старалась. Она знала, что там, наверху, видели, как она, не жалея пальцев, трудилась над шелком: как выбирала узор, как делала малые золотые стежки и большие серебряные, как выкладывала дорогим бисером надпись: «Во славу Богородице».

Только недостаточно мастерства в ее руках, иголка не столь проворна, как у матери или Еремеевны. Столько интересного в доме да во дворе: то с котенком поиграть, то Малой зовет к речке, то за грибами идти с Маней и Дуней на весь день… Откладывает Нюта шитье драгоценное и бежит по первому зову…

— Иголка вторая есть? – Лукерья подвинула к себе пяльцы, сразу поняла, какой узор не завершен Нюткой, и руки ее уже принялись за работу. А давшая обет еще пыталась вдеть нитку в маленькое ушко.

* * *

— Мамушка, пелена готова. – Нюта сияла словно золотая монета, Аксинья порадовалась за дочь.

Девчушка не поленилась снять шелк с пяльцев, и сейчас, сложенный в несколько раз, он переливался на Нюткиных вытянутых руках. Золото и серебро, узоры незатейливы – мала искусница.

— Диво как хороша! – Аксинья с благоговением погладила шелк, что скоро украсит одну из икон Свято-Троицкого собора.

— Все пальцы исколола, – потупила глаза Нютка. Впрочем, чистая правда.

— Успела! Рукодельницей, хозяюшкой растешь. Даже помощи моей не просила.

— Обет есть обет, – склонила голову Нютка, да пытаясь не слышать тонкий голосок, вопивший где-то под ключицей: «Обманщица!»

— Поедем к вечерне, батюшку порадуем. – Аксинье вспомнилось кислое выражение лица нового игумена. Дочка грешницы да знахарки, незаконное дитя пелену на лик Богородицы дарит! Отказаться не посмеет, кишка тонка, со Строгановыми не ссорятся. Да только сердцем не возрадуется.

Третьяк заложил вечером несколько саней: богатые розвальни, расписанные диковинными зверями, отороченные куницей и соболем, для Аксиньи, Лукерьи и Нютки; закрытые сани для Еремеевны и прочих служанок, открытые – для Потехи, Малого и казачков.

Полозья поскрипывали по свежему снегу, несколько собак с лаем неслись за вереницей саней, но и в том можно было углядеть благое: развелось живности на солекамских улицах против голодных смутных лет.

Аксинья и Лукерья всю дорогу молчали, обе исподтишка разглядывали друг друга. Старшая скромничала, наряд выбрала темный, синего, почти черного персидского полотна, епанчу без меха, убрус цвета ночного неба. Лик прикрыла тонкой кисеей, чтобы спрятаться от нескромных взглядов. Да только Аксинья не казалась оттого старше иль дурнее. Лицо ее округлилось, облик стал мягче, нежнее, глаза глядели без прежней настороженности. Всякий, разглядевший ее, сказал бы, что пред ним русская краса с щепоткой инородческой крови, что стала обыкновением уральских и сибирских земель.

Младшая, Лукерья, расстаралась: яркий сарафан, кортель^[81], отделанный рыжей лисой, подошел бы и боярыне; на платок надета белая шапка с полями. Сапоги цвета мокрой глины, шитые бархатом. Наряд сочный, да сама молодуха смурна лицом. После рождения ребенка женщина обычно расцветает, полнеет телом, идет ровнее, довольством дышит, а с Лукерьей случилось обратное. Никакие наряды не могли скрыть смятение, что поселилось в ее душе.